< Октябрь 2017 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
            1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31          
Подписка rss
Поиск Поиск
Об исторических типах науки: российский тип

28 июня 2013 года
Закладки

От редакции "РН":  Окончание работы "Об исторических типах науки". В статье рассматриваются условия становления самобытности российского типа науки: бытийно-творческая идея, русский знаменатель в научном познании, критика научности новоевропейского типа, антропокосмические основания.

Автор Дмитрий Петрович Подкосов — кандидат философских наук, доцент кафедры философии Московского городского педагогического университета. Читает курс "Философия", а также спецкурсы "Человек и природа в русской культуре", "Философия российской науки", "Философия судьбы".

Статья опубликована в Вестнике МГПУ №1(3) за 2011 год.

***

НЕДОСТАЮЩЕЕ ЗВЕНО МИРОВОЙ НАУКИ

В первой части статьи мы показали, как в русле великих культур-цивилизаций рождаются исторические типы науки. Эти культуры ос­ваивают несовпадающие, смежные области бытия. Зрелыми плодами своего творчества они обогащают друг друга. Так человечество развивается веером эволюционных путей, расширяя охват реальности.

Последние века в биосфере лидирует европейский, западный, тип науки, который кажется мировым, неограниченно универсальным. В действительности западная культура-цивилизация обеспечивает один из эволюционных путей человечества, один из нескольких. А именно путь самоутверждения человека в природе, особенно в физическом мире.

Новоевропейская наука, естественная и гуманитарная, несмотря на впечатляющие достижения, соскальзывает в тупик. Что это за тупик? Это конфликт с биосферой Земли, это признаки вырождения человеческой природы, это раскол человечества

на привилегированное ядро и безнадежно отстающее большинство. Другие научные культуры, развившиеся в прошлом, как бы застыли.

Встает вопрос о недостающем звене мирового научного развития. С этой точки зрения мы проверяем гипотезу о становлении российского типа науки.

***

РОССИЙСКАЯ (СЕВЕРО-ЕВРАЗИЙСКАЯ) ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Тип науки определяется самобытным характером культуры-цивилизации, ее бытийно-творческой, эволюционной идеей. В нашем случае речь идет о ключевой идее, которую правомерно именовать "русской" или, скажем, "русско-евразийской" (имея в виду северо-евразийский материк и населяющие его народы).

Если снять с русской идеи идеологические толкования, то философски она проясняется как соборное преображение личности, народа и природы. Господство над природой, покорение природы, "перековка" человека — все это противопоказано российской эволюции. Соборно-преображающие энергии далеко выходят за пределы физического мира. Они не охватываются наукой европейского типа.

Концептуальная история науки в России еще не выстроена. Ее в этом отношении вполне можно считать "малоизвестной" для других стран. Не очерчена совокупная история естественных, общественных и духовных наук. Непрерывная история естествознания прорисована только с XIX в. Сведения о накоплении научных знаний до того — отрывочны. Не воссоздан драматический ход социально-гуманитарного познания за многие века. Не подытожены результаты научной работы в русском зарубежье. Не прослежены и не осмыслены внеакадемические научные искания.

До сих пор не изжит предрассудок, что наука в России объявилась чужеродным растением, что она была пересажена с Запада в XVIII в., а прежде ее не было. Российская наука часто воспринимается как при-европейская, но второй сорт, отстающая-догоняющая. Наконец, сейчас российская наука как цельный организм не существует, она переживает тяжкий процесс распада, а, может быть, и перерождения.

Тем не менее уже созданы серьезные историко-научные исследования. Уже ясно, что научность вырастает на Руси с глубоких языческих времен. Развивалось астрономическое мышление (картина звездного неба, циклы солнца, луны, других небесных тел, календари), математическое (системы счета), биологическое (строение организма разных видов, медицина). Развивались практические науки: земледельческие, ремесленные, строительные и т.д. В государственно-христианскую эпоху развернулись нормативное градостроение, наука социального управления, металлургия, выстраивались знания о душе и теле человека, космография, "сокровенная" математика, ятроматематика, "числомерие" (деление времени) и прочие направления [Симонов Р.А. Математическая и календарно-астрономическая мысль Древней Руси. – М.: Наука, 2007.].

Выявляются болезненные разрывы в научном развитии. Разрыв с "языческой" научностью — в ходе христианизации. Затем нарастание новой прикладной и космологической научности на городской основе. И отвержение ее в ходе просвещения и реформ по западным образцам. С XVIII в. развивается, на государственной основе, наука промежуточного, "русско-европейского" типа, с постепенным усилением русского начала. И — опять срыв в результате революции, гражданской войны и принудительной идеологизации. Разгром социально-гуманитарных и духовно-психологических традициий в 20-е гг. прошлого века, кампании против целых научных направлений... Прежняя русская наука замещалась советской. Искривления в развитии советской науки были громадны. И все-таки она встала на ноги, крепла, встраи­валась в общественную жизнь. И снова резкий надлом ее в недавние 90-е гг. Надлом, от которого она едва начинает оправляться.

Подобные разрывы не случайны. Это серия преображений, всякий раз искаженных. Преображений исследовательского духа, научной среды, предметности, языка и методологии.

Сила и своеобразие российской науки ярче всего могут проявиться в повышенном внимании к соборно-преображающим энергиям в природе, общест­ве и человеке. Это ее, так сказать, стратегический принцип.

 Пока что большинство ученых не сознает этого принципа и не дотягивает до него. Но в твор­честве самых выдающихся русских ученых он весьма ощутим.

У нас пока нет внятного представления о масштабах, вековых тенденциях и многих фигурах нашей науки. Мы почти не знаем самих себя. Самобытная научность сказывалась уже в XVIII – начале XIX вв. — в творчестве И.Т.Посошкова, М.В.Ломоносова, И.Д.Ертова, В.Н.Каразина, Н.М.Карамзина. С середины XIX до середины следующего века вершился взлет научного творчества. Наука в России начала приобретать собственное лицо, неевропейские черты в мировоззрении, характере мышления, организации. Правда, это происходило в жестких условиях, под прессом прозападного ученичества. "Университетская русская наука, — возмущался В.Розанов в 1917 г. — прямо обратилась в библиографию германской науки по данному предмету, данной кафедре и в общем объеме — по всем наукам и кафедрам. Оригинальная русская мысль не то чтобы гналась, а прои­ ошло гораздо хуже: на нее не обращалось никакого внимания. Высокомерно заявлялось, что наука “едина и космополитична”" [Розанов В.В. Мимолетное.].

Становление российского типа науки, в сущности, только начинается. Его сверх-личная, сверх-социальная энергетика почти не "оприходована" в нашей культуре. Практически российский тип науки развивается с тяжкими искаже­ниями, опасными для личности, культуры и природы в евразийском пространстве. Ныне он подвергается очередному испытанию в связи с процессами глобализации и перелома в народной психологии.

К тому же российская наука далеко не завершила процесс "переваривания" западной научности. Для выправления ее западного крена необходимо приобщение к восточным типам познания; это приобщение запаздывает. На творческих вершинах российская наука являет бесстрашие мысли, космичность, дальнюю проектность, в целом же, в массе — неразвернутость, внутреннюю шаткость, чрезмерную зависимость от текущих "веяний".

***

САМООПРЕДЕЛЕНИЕ РОССИЙСКОЙ НАУКИ

Опыт самоопределения российской науки еще не собран и не осмыслен. Он наращивается, по меньшей мере, с середины XVIII в. Вот некоторые вехи этой работы.

*

Утверждение и приращение наук российских

Еще Ломоносов прочувствовал историческое, культурное и географическое своеобразие Руси-России. Отсюда рождалось убеждение, что Россия не может обойтись заемной наукой и приглашенными иноземцами, хотя они, конечно, нужны. Те науки, в которых нуждается Россия, не создашь чуждыми умами и чуждыми руками. Надобно растить ученые кадры, воспринимающие природу, историю и задачи России как свое родное. России нужны "многочисленные Ломоносовы".

Ломоносов обладал интуицией самоорганизации жизни, ее эволюции. Его волновали "преобращения натуры", перемены "лица земного", планет и того, что по греческой традиции называли неподвижными звездами.

В "естественных таинствах" он постигал взаимный союз вещей, согласие причин, созвучие голосов природы, даже наблюдая стремительные и тяжкие перемены. Говоря по-современному, искал в природе, да и в обществе, оснований преображения и соборности.

Это характерно для крупнейших русских ученых.

*

Русские вопросы по-немецки не разрешить

Сомнения в универсальности европейской науки зародились в 40-х годах XIX в. Спорили славянофилы и западники. В тогдашних своих работах ("Дилетантизм в науке", "Письма об изучении природы") Герцен считал науку, выросшую из европейской жизни, пригодной повсюду. Наука не привязана к месту рождения, она по существу "западно-восточная". Она может вырасти везде, где встретит почву, понимание и волю.

Пожив на Западе, Герцен многое передумал. Увидел, что западная наука связана с ограниченной ментальностью, и вообще в ней что-то неладное. Не может она заменить собственно-российского познания (статья "Русские немцы и немецкие русские", 1859). Теперь он соглашается со "славянами" (славянофилами), что петровская империя подгоняла Россию под немецкую идею, под немецкую науку. Русскую жизнь мы читаем в немецком переводе, и вот — ломаем и гнем непонятые факты в чужую меру. Русская жизнь — неотстоявшаяся, искаженная, задержанная — она ускользает от равнодушных чужих определений.

Пришлось Герцену пересмыслить спор о народности науки. Западники, говорит он, правы в том, что объективная истина едина для всех, не зависит ни от градуса широты, ни от крови. Но ошибаются в том, что западная наука и есть та самая единая и безусловная. "Безусловной науки нет", — возражает Герцен. "Западная наука со своим схоластическим языком и дуализмом в по-
нятиях в тысяче случаях не умеет не только разрешить, но поставить вопрос. Она слишком завалена грубым материалом, слишком избалована своими старыми приемами, чтоб просто относиться к предмету".

Славянофилы, на другой стороне спора, поняли, что Русь не уразумеешь из одних иностранных книг. Только напрасно они хотели науку сделать строго православной, остриженной в скобку. И все-таки славянофилы высвободили мысль от обязательных колодок немецкой работы, набитых на наш ум.

Согласуется ли понятие объективной истины с понятием субъекта познания? Вот что смущало Герцена. Вопрос остается затемненным. Что это за истина, которая принадлежит субъекту и в тоже время не зависит от его свойств и стремлений?

Герцен подвергает западную науку критической переоценке. "Нам кажется, что западный мозг, так как он выработался своей историей, своей односторонней цивилизацией, своей школьной наукой, не в состоянии уловить новые явления жизни ни у себя, ни вчуже". Западный мир считает свою науку абсолютной, свой путь — единственно прогрессивным. Однако же идеалы его, его экономические, социологические схемы — все они принадлежат известному историческому порядку. И вне его несостоятельны.

Главный русский вопрос, убеждает Герцен, по-немецки не разрешить. Вопрос этот в освобождении крестьян с землею. Точнее — вопрос о соединении общинных начал со свободой личности, с ее полным развитием. Полтора века минуло, а научно-философски этот вопрос так и не решен. Не хватает понимания более общих вопросов: эволюции человека, ее связи с космическими энергиями, с продвинутыми структурами души и тела.

Тревожила Герцена каста цивилизаторов, готовых научно-деспотически ломать, переделывать народный быт. "За всяким насилием такого рода, — предупреждает он, — следует ожесточенное противодействие, страшные взрывы, страшные усмирения, казни, разорение, кровь, голод".

Предупреждение не подействовало. Одну касту цивилизаторов замещали другие. Переделывали и продолжают переделывать народную жизнь, порой с ожесточением, голодом и кровью.

Где же, спрашивается, наука о саморазвитии народа, где науки, к которым подходили Ломоносов, Каразин, Хомяков, Герцен, Достоевский, Докучаев, Менделеев?..

*

Русский знаменатель в научном познании

В философском романе "Русские ночи" В.Ф.Одоевский впервые у нас дал цельную критику европейской культуры. Запад исчерпался, полагал он, его наука утратила "творческую, воссоединяющую силу". Русские "новы и свежи"; они должны спасти душу Европы, привить ей "могучие силы славянского Востока". Это, конечно, романтический самообман. Европа не погибла, продолжает развиваться, хотя и через кризисы, а вот русским то и дело приходится спасать себя.

Зато плодотворны размышления Одоевского о русской научности. В одном из писем 1858 г., ссылаясь на опыт общения с немецкими учеными, он пишет: "Иностранец самый правдивый, самый добросовестный, самый ученый — никогда не поймет России; ибо западное образование не изучило тех стихий, из коих образовалась русская земля; иностранцы мерят все русские события на свой масштаб... но наш масштаб не западноевропейский, не азиатский, но свой".

Наш масштаб образуется, говорит Одоевский, обширностью России, многообразием климатов, местностей, различиями в образовании и — тысячами других причин. "Каким образом все это подводится к одному знаменателю в душе русского человека — этого не поймет никто, не родившись русским". Да и русская наука не изучила еще этого единства. "Мы сами его понимаем лишь инстинктивно". Отсюда Одоевский выводит: "Западная теория и практика в большей части случаев служит нам только для того, чтобы указать нам, что мы у себя еще не знаем"[Одоевский В.Ф. Переписка с великой княгиней Марией Павловной, великой герцогиней Саксен-Веймар-Эйзенах.].

Это набросок философии русской науки. Что выделяет в ней Одоевский? Предметное основание русской науки. Специфику ее пространства-времени, неиз­бежную специфику и социологии, и психологии, и физики, и химии, и биологии. Исток русской науки — чувство России как цельного предмета. Общий знаменатель русской науки — ее исследовательский дух. Пусть этот знаменатель еще не выяснен, он срабатывает в душе ученого инстинктивно. Общение с иными научными культурами необходимо; оно расширяет нашу научную проблематику.

Письмо Одоевского впервые опубликовано в 1996 г. в журнале "Москва", No 6. Стало быть, оно только-только вышло из полуторавекового укрытия. И только теперь может заработать в нашей философии, если мы его подключим.

*

Познание своей природы и своего народа

На рубеже XIX–XX столетий В.В.Докучаев, отец генетического почвоведения, рисует сумрачную картину нашего "сельскохозяйственного шатания". Вот что его омрачает. Оргия искусственных удобрений — при полном незнакомстве с почвами, климатом и растительностью страны. Дорогие земледельческие машины — при неумении пользоваться ими и чинить их. Улучшенные, иностранные породы скота — при полном игнорировании своих, русских, пород и местных условий.

Исцеление от этой патологии немыслимо без науки, без опыта и личного труда. Чего же нам недостает? "У нас нет знания ни сил русской природы, ни ее естественных средств, ни ее даровых благ. Мы, в сущности, не знаем ни своей воды, ни своей земли, воздуха, ни растительного, ни животного мира... ни даже нашего мужика и местных, порайонных экономических и бытовых условий". Вот где корень нашего бессилия в борьбе с безводьем, засухой, мглой, черными бурями, степным бесснежьем.

Постижение окружающей природы, собственных человеческих сил — важнее всяких банков, всяких железных дорог и телеграфов. Пора научиться самим читать величайшую из книг — книгу природы.

"Пора, наконец, нашим агрономам и их руководителям-профессорам оставить нередко почти рабское следование немецким указкам и их учебникам, составленным для иной природы, для иных людей и для иного общественного и экономического строя".

Странно, как легко забываются столь ясные заключения. Пришла перест­ройка, и опять затвердили, что не надо изобретать велосипед, достаточно просто пересесть на проверенный западный "велосипед". Будто жизнь страны не сложнее велосипеда.

*

Намечается евразийский пласт науки

Чуткий к пульсации российской науки, В.Хлебников писал в 1912 г.: "Собственно европейская наука сменяется наукой материка. Человек мате­рика выше человека лукоморья и больше видит. Вот почему в науке предвидится пласт — Азийский, слабо намечаемый и сейчас". Хлебников полагал, что материковая наука ближе к "судьбознанию", к разгадке языка природы, "звездных нравов". Вернее бы сказать, что русско-евразийская научность разовьется рядом с европейской, а не сменит ее.

Уже после революции евразийские основания русской научности исследовали П.Н.Савицкий, Н.С.Трубецкой, Н.Н.Алексеев. Исходный тезис: основные проблемы истории, географии, хозяйства, пути языкового развития должны быть "продуманы по-русски". Иначе превратимся в европейские задворки, в "Европу второго сорта".

Русско-евразийская наука, по ощущению П.Н.Савицкого, получает мощную природную подпитку: "Нашу молодость и наши интеллектуальные потенции дает нам, по моему мнению, наша русская "мать-сыра-земля". Она, в человеческих масштабах, настолько огромна и настолько необъятна, что постоянно обновляет и как бы омолаживает нас. Нам нечего бояться — ни столетий, ни тысячелетий. И при этом мы остаемся на одном и том же корню" (в письме Л.Н. Гумилеву 12 января 1958 г.).

*

Человек науки образуется всей исторической жизнью нации

Проблема самоопределения науки — это, в первую очередь, вопрос об ее идейном стержне. Но также и вопрос о творческой личности, о типе само­стоятельного ученого.

Есть ли у России творческая идея мирового размаха? — вопрошал Достоевский. Он верил, что есть, зреет, пробивается к свету. А если так, то непременно она скажется и в науке. Как сказалась уже в искусстве, в богатстве русского языка. Тогда и народится национальный тип ученого, с высшим нравственным смыслом. Но одним образованием его не создашь. "Человек науки самостоятельной, человек самостоятельно деловой образуется лишь долгою самостоятельною жизнью нации, вековым многострадальным трудом ее — одним словом, образуется всею историческою жизнью страны".

Русская идея, как и предвидел Достоевский, рождается в страшных муках, в трагическом опыте. Рождает она и своих выразителей. Творческая энергия народа копится веками, а потом вспыхивает в его великих деятелях. Какие исторические испытания предуготовило к XVIII в. явление Посошкова, Татищева, Ломоносова? Думается, не только петровский поворот, но также ранние процессы, не раскрытые пока отечествоведением.

***

ОТРИЦАТЕЛИ РУССКОЙ НАУЧНОСТИ

Русская наука всегда подвергалась критике и давлению. Неприятие идет с двух сторон. Во-первых, со стороны части верхов (чиновных, партийных), видевших в движении науки угрозу властным позициям. Во-вторых, со стороны радикальной интеллигенции, отчужденной от народной жизни и культуры.

Здесь хватались за последнее слово европейской науки, превращали его в рецепт преобразования "проклятой России". Николай Тургенев, бывший декабрист, с юности был ранен вопиющей несправедливостью — закрепощением русских крестьян. "Занятия в Геттингенском университете только укрепили это впечатление, — вспоминал он в эмиграции — и в то же время показали мне ложность государственных учреждений моей страны. Путешествия по Германии, Франции, Швейцарии, Италии, Англии завершили мое образование в области политических и экономических наук" [Тургенев Н.И. Россия и русские.].

Многие русские люди именно так закругляли свое образование. Не видели нужды в собственно российском научном и философском познании. Гордились своей универсальностью.

Скажем, авторы "Вех" уличали радикальную интеллигенцию в научной несостоятельности. Сами же, кроме С.Н.Булгакова и П.Б.Струве, не опирались на ее (науки) наработки.

Отрицателем русской научности был Вл.С.Соловьев. В серии статей, составивших книгу "Национальный вопрос в России", Соловьев доказывал, что русские, подобно другим народам Востока, не способны к серьезной работе познания. Не призваны они к научно-философскому творчеству. Их духовные и культурные силы скудны, несостоятельны. Никакой русской науки, утверждал Соловьев, не существует. Есть только русские представители европейской науки. Та наука, которая есть в России, уже уперлась в свой предел и скло­няется к упадку. Интерес к науке, увлечение ею совершенно исчезает. "Видеть в этом дефективном опыте какие-либо задатки самобытности русской науки нет никакой возможности".

Такой же нигилизм в отношении русской культуры увлекал Г.Г.Шпета. Культура как исторический факт только одна — европейская, записывает он. Остальные культуры — только метафоры. "У Русских как нации нет вкуса к науке". Таков "дух русского народа — наука не понимается, если прямо польза не видна" [Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии.].

Конечно, наука русско-евразийская нуждается в критике, нуждается и в поддержке. В разное время весьма критически оценивали состояние науки в России Киреевский, Данилевский, Достоевский, в XX в. — Вернадский, Налимов. Но они не сомневались в громадных познавательных и творческих ресурсах России.

***

КРИТИКА НАУЧНОСТИ НОВО-ЕВРОПЕЙСКОГО ТИПА

Российская наука несколько веков развивалась в тени науки западной. По тематике, структуре она в значительной части остается подражательной. То же относится и к области философии, и к государственным стратегиям. Выше мы отметили, что задачи соборного преображения не замыкаются физическим планом бытия, стало быть, не по плечу науке ново-европейского типа. Поэтому критический анализ европейской научности — это также самокритика российской науки и признак ее взросления.

Анализ этот проникает в существо "современной" науки: в ее мировоззренческие установки, создаваемую ею картину мира, ее методологию, ее воплощение на практике. Кстати, современной наукой упорно именуют только западное естествознание (sciense), хотя в познавательное пространство также входят научные достижения иных культур.

Особой остроты эта критика достигла в прошлом веке — веке гигантских экспериментов над человеком, обществом и природой.

По Н.Ф.Федорову, официальная наука стала служанкой цивилизации и комфорта. Она стремится благоустроить человека в текущей жизни, пренебрегая высшей задачей человечества — преображением смертной жизни в бессмертную. Нынешняя общественная наука есть наука бездушного общества. Она принимает разобщенность людей, их "небратство" как неустранимую предпосылку. Идеальные модели общества исходят из этого, потому оказываются даже хуже действительности. Идеология ученого большинства — грубый материализм, отрицание духовной стороны природы, отрицание бессмертного зерна души. Пост­роения современной науки — это темная, зловещая пустыня; здесь нет ничего, чем стоило бы обладать, поскольку все это преходяще и лишено души.

Уже в начале XX в. В.Ф.Эрн, В.Шмаков, П.А.Флоренский показывали, что европейская наука, огрубляя, искажая реальность, творит некий мираж. Этот мираж окутывает одну область познания за другой.

Наука совершает двойное отрешение — от Земли и от Неба. Зловещее марево научных конструкций встает над человечеством. Верховодит низший, узкорациональный разум. Действительность, не вмещаемая низшим разумом, объявляется несуществующей, плодом субъективных домыслов

[Шмаков В. Основы пневматологии: гл. XVI].

А.Ф.Лосев оценивал "вероучение новой западной науки и философии" как своеобразный нигилизм. "Мир их физики и астрономии есть довольно-таки скучное, порою отвратительное, порою просто безумное марево... Абсолютная темнота и нечеловеческий холод междупланетных пространств... Все это какое-то неродное, злое, жестокое". Из ново-европейского учения о бесконечном прогрессе общества и культуры следует, что "никакая эпоха не имеет никакого самостоятельного смысла", служит лишь удобрением для следующих эпох ("Диалектика мифа").

Ново-европейская наука отличает себя от до- и лже-научных представлений прежде всего своей методологией. Это метод добывания рационально-прове­ряемых знаний, а потому надежных практик. "Человек истину еще не заработал, — утверждал Андрей Платонов в своих дневниках. — Высокотехнологичная наука пытается объегорить природу, всю жизнь. Но природа не любит, когда ее обыгрывают; в ней блата нет. Природа способна работать лишь так на так, даже с надбавкой в свою пользу".

Современная наука, утверждает М.А.Жутиков, познает не саму реальность, а собственные, упрощенные модели. Она упрямо вычитает "второстепенное". Но для живой Земли нет второстепенного. Пренебрежение второстепенным обрекает его на гибель. За большими и малыми успехами науки скрывается планетарное крушение научного метода эксплуатации природы: безмолвная гибель рыб, птиц, травы, букашек, людей.

Чудовищность последствий характерна и для социальных теорий. Запланированный индустриальный и культурный рост сопровождался у нас колоссальными человеческими жертвами, вырождением целых социальных слоев. Нынешние реформы, тоже якобы научно обоснованные, запустили на полную мощность процессы распада российской государственности и культуры.

Как из возвышенных конструкций теоретиков могло родиться разорение земной жизни научными технологиями XX века? Дело в том, что в саму структуру научного мышления многое не вмещалось. Не вмещались такие "мелочи", как неимоверная сложность Земли, биосферы, общественной жизни, да и сущности человека. Они и не могут быть учтены в моделях. Обольщение возможностями научного метода просвечивает уже в трудах Коперника и Кеплера. Оно выросло в ложное, потребительское отношение к природе — в энергетике, экономике да и в модной ныне экологии [Жутиков М.А. Проклятие прогресса: благие намерения и дорога в ад. – М.: Алгоритм, 2007.].

Жутиков видит выход в торможении и аккуратном демонтаже технологической цивилизации. Надо отступиться от природы, она сама восстановит свое равновесие. Брать у природы только то, что она само дает и открывает. Но этого, похоже, уже недостаточно. Природа сама нарушает свои равновесные состояния, сама эволюционирует. В ней пересекаются разные уровни жизни, физические и сверхфизические реальности. Надо учиться работать на пользу всей природы, добавляя ей энергии саморегуляции, черпая в ней энергию преображения.

***

АНТРОПОКОСМИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОГО ТИПА НАУКИ

Каждый исторический тип науки работает в особом срезе реальности, в особом миропонимании. Образ мира создается всей данной культурой, не одной лишь наукой. Наука здесь восприемница и соучастница.

В российской культуре накапливаются элементы оригинальной картины мира, в русле которой ведется поиск соборно-преображающих энергий космоса, человека и общества.

Это концепции преображения человеческого сознания и телесности, преображения жизни и смерти, концепции общения человечества с иными мирами, ближними и дальними (Н.Ф.Федоров, К.Э.Циолковский, П.Д.Успенский, Рерихи, Д.Л.Андреев.). Концепция потенциального мира, космических истоков всякого рождения, так сказать, мировая эмбриология (В.В.Розанов). Концепция имяславия (П.А.Флоренский, С.Н.Булгаков, А.Ф.Лосев). Биосферно-ноосферные построения В.И.Вернадского. Концепция живой Земли (И.Н.Яницкий, В.П.Казначеев). Концепция коэволюции общества и природы (Н.Н.Моисеев). Концепция символической вселенной и спонтанности сознания (В.В.Налимов). Концепции россиеведения (Д.И.Менделеев, И.А.Ильин, евразийцы, Н.А.Бердяев, Ю.В.Мамлеев, Ю.М.Осипов).

Все эти построения подводят к радикальному преобразованию науки. Они закладывают основания российского типа науки с осознанной бытийно-творческой ориентацией, с установкой на преображение человека в союзе с планетой Земля и окружающим космосом. Но становление этого типа драматически связано с неясной судьбой российской культуры и цивилизации.

Источник

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...