< Февраль 2020 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29  
Подписка rss
Поиск Поиск
1917-й: о России, которую стоило потерять

09 ноября 2013 года
Закладки

От редакции "РН": Годовщина Октябрьской революции всегда обостряет ностальгические дискуссии о прошлой России. О бессмысленных и беспощадных разрушениях, жертвах, утратах. Об этом "окаянстве" революционных дней, в частности, убедительно живописал великий художник слова Иван Бунин.

Певец пасторальных усадебных "темных аллей" возмущался "торжествующими мордами" простонародья, его вдруг вырвавшейся преступностью, "азиатчиной", "монгольским атавизмом".

"...Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом Чудь, Меря. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, "шаткость", как говорили в старину". И далее "Народ сам сказал про себя: "Из нас, как из дерева,  и дубина , и икона", в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев... ...Если бы я эту "икону", эту Русь не любил, не видал, из-за чего страдал так беспрерывно, так люто?" сокрушенно вопрошал Бунин уже в эмиграции.

Но, даже если отвлечься от просто физиологической злобы и расизма "так люто" страдающего за народ писателя, попытавшись понять автора, поверить ему, то все равно невозможно уразуметь из его "Окаянных дней", откуда вырвалась такая чудовищная общественная стихия.

И ответить на этот вопрос скорее поможет описание другого знатока России, журналиста и писателя Владимира Алексеевича Гиляровского. 

Гиляровскому, "дяде Гиляю" как его называли, пришлось много странствовать по стране. Он работал был бурлаком, грузчиком, солдатом, пожарным, объездчиком лошадей, акробатом в цирке, актером. После службы добровольцем в период русско-турецкой войны, в 1881 году Владимир Алексеевич поселился в Москве и посвятил себя литературе и журналистике. 

Ниже мы представляем фрагменты из обессмертившей Гиляровского книги "Москва и москвичи" (глава "Хитровка" с комментариями Сергея Яременко), из которой гораздо больше понятно, что накопило чудовищный социальный взрыв, и насколько в этом повинны высшие сословия российского общества дворянство, купечество, власти.

Именно они, связанные алчностью и круговой порукой, владельцы доходных домов и ночлежек, среди которых были и однофамильцы писателя Бунины, богатевшие на том, что лишали человеческих условий и облика своих ближних, внесли свою лепту в роковые стечения обстоятельств, разрушивших в 1917-м страну.

И по иронии судьбы именно так ненавистная рафинированному эстету Бунину советская власть после Революции решительно ликвидировала это каторжное социальное дно, унижающие и Москву и человеческое достоинство.

***

РОССИЯ КОТОРУЮ СТОИЛО ПОТЕРЯТЬ

Перечитываю сейчас Гиляровского "Москва и москвичи". И лишний раз убеждаюсь в том, что прочитанные когда-то книги через некоторое время стоит перечитывать еще раз. Тогда в них можно увидеть что-то новое, на что в первый раз не обратил свое внимание. Да и восприниматься это будет уже совсем по-другому.

В этот раз я обратил внимание на описание одного из районов Москвы, называвшегося просто Хитровка. Весьма красноречивый портрет части той "России, которую мы потеряли"...

Впрочем, дам лучше слово самому Владимиру Алексеевичу.

***

ХИТРОВКА

Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел. Лондон мне всегда представлялся самым туманным местом в Европе, а Хитров рынок, несомненно, самым туманным местом в Москве.

Большая площадь в центре столицы, близ реки Яузы, окруженная облупленными каменными домами, лежит в низине, в которую спускаются, как ручьи в болото, несколько переулков. Она всегда курится. Особенно к вечеру. А чуть чуть туманно или после дождя поглядишь сверху, с высоты переулка — жуть берет свежего человека: облако село!

Спускаешься по переулку в шевелящуюся гнилую яму. <...> В тумане двигаются толпы оборванцев, мелькают около туманных, как в бане, огоньков. Это торговки съестными припасами сидят рядами на огромных чугунах или корчагах с "тушенкой", жареной протухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями, с бульонкой, которую больше называют "собачья радость"…

Хитровские "гурманы" любят лакомиться объедками. "А ведь это был рябчик!" — смакует какой то "бывший". А кто попроще — ест тушеную картошку с прогорклым салом, щековину, горло, легкое и завернутую рулетом коровью требуху с непромытой зеленью содержимого желудка — рубец, который здесь зовется "рябчик".

А кругом пар вырывается клубами из отворяемых поминутно дверей лавок и трактиров и сливается в общий туман, конечно, более свежий и ясный, чем внутри трактиров и ночлежных домов, дезинфицируемых только махорочным дымом, слегка уничтожающим запах прелых портянок, человеческих испарений и перегорелой водки.

Во дворе дома Ромейко, Кулаковка ("Сухой овраг") (1895)

Двух- и трехэтажные дома вокруг площади все полны такими ночлежками, в которых ночевало и ютилось до десяти тысяч человек.

Эти дома приносили огромный барыш домовладельцам. Каждый ночлежник платил пятак за ночь, а "номера" ходили по двугривенному. Под нижними нарами, поднятыми на аршин от пола, были логовища на двоих; они разделялись повешенной рогожей.

Пространство в аршин высоты и полтора аршина ширины между двумя рогожами и есть "нумер", где люди ночевали без всякой подстилки, кроме собственных отрепьев…

В ночлежке

На площадь приходили прямо с вокзалов артели приезжих рабочих и становились под огромным навесом, для них нарочно выстроенным. Сюда по утрам являлись подрядчики и уводили нанятые артели на работу. После полудня навес поступал в распоряжение хитрованцев и барышников: последние скупали все, что попало.

 

Бедняки, продававшие с себя платье и обувь, тут же снимали их и переодевались вместо сапог в лапти или опорки, а из костюмов — в "сменку до седьмого колена", сквозь которую тело видно…

Дома, где помещались ночлежки, назывались по фамилии владельцев: Бунина, Румянцева, Степанова (потом Ярошенко) и Ромейко (потом Кулакова). В доме Румянцева были два трактира — "Пересыльный" и "Сибирь", а в доме Ярошенко — "Каторга". Названия, конечно, негласные, но у хитрованцев они были приняты.

В "Пересыльном" собирались бездомники, нищие и барышники, в "Сибири" — степенью выше — воры, карманники и крупные скупщики краденого, а выше всех была "Каторга" — притон буйного и пьяного разврата, биржа воров и беглых. "Обратник", вернувшийся из Сибири или тюрьмы, не миновал этого места. Прибывший, если он действительно "деловой", встречался здесь с почетом. Его тотчас же "ставили на работу".

Хитровская площадь (1900-1910), на заднем плане дом Ярошенко ("Каторга")

Полицейские протоколы подтверждали, что большинство беглых из Сибири уголовных арестовывалось в Москве именно на Хитровке.

Мрачное зрелище представляла собой Хитровка в прошлом столетии. В лабиринте коридоров и переходов, на кривых полуразрушенных лестницах, ведущих в ночлежки всех этажей, не было никакого освещения. Свой дорогу найдет, а чужому незачем сюда соваться! И действительно, никакая власть не смела сунуться в эти мрачные бездны.

Всем Хитровым рынком заправляли двое городовых — Рудников и Лохматкин.

Только их пудовых кулаков действительно боялась "шпана", а "деловые ребята" были с обоими представителями власти в дружбе и, вернувшись с каторги или бежав из тюрьмы, первым делом шли к ним на поклон. Тот и другой знали в лицо всех преступников, приглядевшись к ним за четверть века своей несменяемой службы.

Да и никак не скроешься от них: все равно свои донесут, что в такую то квартиру вернулся такой то.

Иногда бывали обходы, но это была только видимость обыска: окружат дом, где поспокойнее, наберут "шпаны", а "крупные" никогда не попадались.

Забирают обходом мелкоту, беспаспортных, нищих и административно высланных. На другой же день их рассортируют: беспаспортных и административных через пересыльную тюрьму отправят в места приписки, в ближайшие уезды, а они через неделю опять в Москве. Придут этапом в какой нибудь Зарайск, отметятся в полиции и в ту же ночь обратно. Нищие и барышники все окажутся москвичами или из подгородных слобод, и на другой день они опять на Хитровке, за своим обычным делом впредь до нового обхода.

Хитровка. Типы (1900-1910)

И что им делать в глухом городишке? "Работы" никакой. Ночевать пустить всякий побоится, ночлежек нет, ну и пробираются в Москву и блаженствуют по своему на Хитровке.

В столице можно и украсть, и пострелять милостыньку, и ограбить свежего ночлежника; заманив с улицы или бульвара какого нибудь неопытного беднягу бездомного, завести в подземный коридор, хлопнуть по затылку и раздеть догола. Только в Москве и житье. Куда им больше деваться с волчьим паспортом:

ни тебе "работы", ни тебе ночлега. Много оставалось круглых сирот из рожденных на Хитровке. Вот одна из сценок восьмидесятых годов.

В туманную осеннюю ночь во дворе дома Буниных люди, шедшие к "шланбою", услыхали стоны с помойки. Увидели женщину, разрешавшуюся ребенком.

Хитровский переулок. Слева за воротами двор владений Бунина (1900-1926)

Дети в Хитровке были в цене: их сдавали с грудного возраста в аренду, чуть не с аукциона, нищим. И грязная баба, нередко со следами ужасной болезни, брала несчастного ребенка, совала ему в рот соску из грязной тряпки с нажеванным хлебом и тащила его на холодную улицу.

Ребенок, целый день мокрый и грязный, лежал у нее на руках, отравляясь соской, и стонал от холода, голода и постоянных болей в желудке, вызывая участие у прохожих к "бедной матери несчастного сироты". Бывали случаи, что дитя утром умирало на руках нищей,

и она, не желая потерять день, ходила с ним до ночи за подаянием. Двухлетних водили за ручку, а трехлеток уже сам приучался "стрелять".  На последней неделе великого поста грудной ребенок "покрикастее" ходил по четвертаку в день, а трехлеток — по гривеннику.

Ф.С.Журавлев. Дети-нищие. 1860-е гг.

Пятилетки бегали сами и приносили тятькам, мамкам, дяденькам и тетенькам "на пропой души" гривенник, а то и пятиалтынный. Чем больше становились дети, тем больше с них требовали родители и тем меньше им подавали прохожие.

Нищенствуя, детям приходилось снимать зимой обувь и отдавать ее караульщику за углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров и ресторанов.

Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того, стояли "на стреме", когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых "работе".

Бывало, что босяки, рожденные на Хитровке, на ней и доживали до седых волос, исчезая временно на отсидку в тюрьму или дальнюю ссылку. Это мальчики.

Положение девочек было еще ужаснее.

Им оставалось одно: продавать себя пьяным развратникам. Десятилетние пьяные проститутки были не редкость.

Они ютились больше в "вагончике". Это был крошечный одноэтажный флигелек в глубине владения Румянцева. В первой половине восьмидесятых годов там появилась и жила подолгу красавица, которую звали "княжна". Она исчезала на некоторое время из Хитровки, попадая за свою красоту то на содержание, то в "шикарный" публичный дом, но всякий раз возвращалась в "вагончик" и пропивала все свои сбережения. В "Каторге" она распевала французские шансонетки, танцевала модный тогда танец качучу.

В числе ее "ухажеров" был Степка Махалкин, родной брат известного гуслицкого разбойника Васьки Чуркина, прославленного даже в романе его имени.

Но Степка Махалкин был почище своего брата и презрительно называл его:

— Васька то? Пустельга! Портяночник! Как то полиция арестовала Степку и отправила в пересыльную, где его заковали в кандалы. Смотритель предложил ему:

— Хочешь, сниму кандалы, только дай слово не бежать.

— Ваше дело держать, а наше дело бежать! А слова тебе не дам. Наше слово крепко, а я уже дал одно слово.

Вскоре он убежал из тюрьмы, перебравшись через стену.

И прямо — в "вагончик", к "княжне", которой дал слово, что придет. Там произошла сцена ревности. Махалкин избил "княжну" до полусмерти. Ее отправили в Павловскую больницу, где она и умерла от побоев.

*

Страшные трущобы Хитровки десятки лет наводили ужас на москвичей.

Десятки лет и печать, и дума, и администрация, вплоть до генерал губернатора, тщетно принимали меры, чтобы уничтожить это разбойное логово.

В.Е.Маковский. Ночлежники. (Ночлежный дом в Москве). 1889 г.

С одной стороны близ Хитровки — торговая Солянка с Опекунским советом, с другой — Покровский бульвар и прилегающие к нему переулки были заняты богатейшими особняками русского и иностранного купечества. Тут и Савва Морозов, и Корзинкины, и Хлебниковы, и Оловянишниковы, и Расторгуевы, и Бахрушины… Владельцы этих дворцов возмущались страшным соседством, употребляли все меры, чтобы уничтожить его, но ни речи, гремевшие в угоду им в заседаниях думы, ни дорого стоящие хлопоты у администрации ничего сделать не могли.

Были какие то тайные пружины, отжимавшие все их нападающие силы,

— и ничего не выходило. То у одного из хитровских домовладельцев рука в думе, то у другого — друг в канцелярии генерал губернатора, третий сам занимает важное положение в делах благотворительности. И только советская власть одним постановлением Моссовета смахнула эту не излечимую при старом строе язву

и в одну неделю в 1923 году очистила всю площадь с окружающими ее вековыми притонами, в несколько месяцев отделала под чистые квартиры недавние трущобы и заселила их рабочим и служащим людом.

Самую же главную трущобу "Кулаковку" с ее подземными притонами в "Сухом овраге" по Свиньинскому переулку и огромным "Утюгом" срыла до основания и заново застроила. Все те же дома, но чистые снаружи… Нет заткнутых бумагой или тряпками или просто разбитых окон, из которых валит пар и несется пьяный гул… Вот дом Орлова — квартиры нищих профессионалов и место ночлега новичков, еще пока ищущих поденной работы…

Вот рядом огромные дома Румянцева, в которых было два трактира — "Пересыльный" и "Сибирь", а далее, в доме Степанова, трактир "Каторга", когда то принадлежавший знаменитому укрывателю беглых и разбойников Марку Афанасьеву, а потом перешедший к его приказчику Кулакову, нажившему состояние на насиженном своим старым хозяином месте.

Хитровка. Дом Степанова-Ярошенко ("Каторга")

И в "Каторге" нет теперь двери, из которой валил, когда она отворялась, пар и слышались дикие песни, звон посуды и вопли поножовщины. Рядом с ним дом Буниных — тоже теперь сверкает окнами… На площади не толпятся тысячи оборванцев, не сидят на корчагах торговки, грязные и пропахшие тухлой селедкой и разлагающейся бульонкой и требухой. Идет чинно народ, играют дети…

А еще совсем недавно круглые сутки площадь мельтешилась толпами оборванцев. Под вечер метались и галдели пьяные со своими "марухами". Не видя ничего перед собой, шатались нанюхавшиеся "марафету" кокаинисты обоих полов и всех возрастов.

Среди них были рожденные и выращенные здесь же подростки девочки и полуголые "огольцы" — их кавалеры.

"Огольцы" появлялись на базарах, толпой набрасывались на торговок и, опрокинув лоток с товаром, а то и разбив палатку, расхватывали товар и исчезали врассыпную. Степенью выше стояли "поездошники", их дело — выхватывать на проездах бульваров, в глухих переулках и на темных вокзальных площадях из верха пролетки саки и чемоданы… За ними "фортачи", ловкие и гибкие ребята, умеющие лазить в форточку, и "ширмачи", бесшумно лазившие по карманам у человека в застегнутом пальто, заторкав и затырив его в толпе.

И по всей площади — нищие, нищие…

А по ночам из подземелий "Сухого оврага" выползали на фарт "деловые ребята" с фомками и револьверами… Толкались и "портяночники", не брезговавшие сорвать шапку с прохожего или у своего же хитрована нищего отнять суму с куском хлеба.

Ужасные иногда были ночи на этой площади, где сливались пьяные песни, визг избиваемых "марух" да крики "караул". Но никто не рисковал пойти на помощь: раздетого и разутого голым пустят да еще изобьют за то, чтобы не лез куда не следует. Полицейская будка ночью была всегда молчалива — будто ее и нет.

В ней лет двадцать с лишком губернаторствовал городовой Рудников, о котором уже рассказывалось. Рудников ночными бездоходными криками о помощи не интересовался и двери в будке не отпирал...

Хитровка. Мясницкий полицейский дом. Находился в Малом Трёхсвятительском переулке

***

Разрушение "Свиного дома", или "Утюга", а вместе с ним и всех флигелей "Кулаковки" началось с первых дней революции. В 1917 году ночлежники "Утюга" все, как один, наотрез отказались платить съемщикам квартир за ночлег, и съемщики, видя, что жаловаться некому, бросили все и разбежались по своим деревням. Тогда ночлежники первым делом разломали каморки съемщиков, подняли доски пола, где разыскали целые склады бутылок с водкой, а затем и самые стенки каморок истопили в печках. За ночлежниками явились учреждения и все деревянное, до решетника крыши, увезли тоже на дрова. В домах без крыш, окон и дверей продолжал ютиться самый оголтелый люд. Однако подземные тайники продолжали оставаться нетронутыми. "Деловые" по-прежнему выходили на фарт по ночам. "Портяночники" — днем и в сумерки.

Первые делали набеги вдали от своей "хазы", вторые грабили в потемках пьяных и одиночек и своих же нищих, появлявшихся вечером на Хитровской площади, а затем разграбили и лавчонки на Старой площади. Это было голодное время гражданской войны, когда было не до Хитровки.

По Солянке было рискованно ходить с узелками и сумками даже днем, особенно женщинам: налетали хулиганы, выхватывали из рук узелки и мчались в Свиньинский переулок, где на глазах преследователей исчезали в безмолвных грудах кирпичей. Преследователи останавливались в изумлении — и вдруг в них летели кирпичи. Откуда — неизвестно... Один, другой... Иногда проходившие видели дымок, вьющийся из мусора.

— Утюги кашу варят!

По вечерам мельтешились тени. Люди с чайниками и ведерками шли к реке и возвращались тихо: воду носили.

Но пришло время — и Моссовет в несколько часов ликвидировал Хитров рынок.

Совершенно неожиданно весь рынок был окружен милицией, стоявшей во всех переулках и у ворот каждого дома. С рынка выпускали всех — на рынок не пускали никого. Обитатели были заранее предупреждены о предстоящем выселении, но никто из них и не думал оставлять свои "хазы".

Милиция, окружив дома, предложила немедленно выселяться, предупредив, что выход свободный, никто задержан не будет, и дала несколько часов сроку, после которого "будут приняты меры". Только часть нищих-инвалидов была оставлена в одном из надворных флигелей "Румянцевки"...

***

Так в 1923 "воспетый" Гиляровским Хитров рынок был решительно убран. В 1924 году на 100-летие Хитровской площади на ней был разбит сквер, а по периметру посажены тополя, как было задумано Николаем Захаровичем Хитрово.

А эта фотография была сделана на Хитровке в 1938 году:

Новая школа. Подколокольный переулок. 1938 г. / фото Б.Вдовенко

Просто ужас какой-то. Проклятые большевики заставили детей учиться, лишив их законного права бродяжничать и быть нищими, ворами и проститутками.

Вообще я не очень люблю противопоставлять дореволюционную Россию и СССР. Но иной раз просто необходимо осадить слишком уж резвых любителей французских булок. Что бы они хрустели менее интенсивно.

Ибо было в той России и много чего такого, что стоило потерять раз и навсегда.

***

Источники: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...