< Июнь 2017 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30    
Подписка rss
Поиск Поиск
Анатомия смуты: денационализация государства

13 ноября 2013 года
Закладки

От редакции "РН": Завершение подраздела "Народ и государственность" из третьей главы книги Александра Панарина "Российская интеллигенция в мировых войнах и революциях XX века" об исторической диалектике взаимоотношений Народа и Государства.

Первая часть "Анатомия смуты: государственное дезертирство "низов"" доступна здесь.

***

Наша критика народного исторического опыта будет крайне односторонней, если она не дополнится критикой исторического опыта самой государственности. Каждый из двух наших персонажей оказывается своевременно не готовым к взаимному диалогу, упуская тем самым исторический шанс. История развивается по законам драмы, когда действие одного персонажа вызывает неожиданный для него ответ другого и тем самым помещает обоих в неожиданную, непланируемую ситуацию.

А.Тойнби говорит, что развитие цивилизаций совершается в логике вызова и ответа. Особенность нашей истории, касающейся, в частности, взаимоотношений народа и государства, состоит в том, что каждый из персонажей, получив вызов, нередко предпочитает уходить от ответа, предоставляя риск и тяжесть поступка другому персонажу. Российское государство на протяжении истории зачастую вело себя так, будто имело дело не с собственным, а чужим народом — малопонятным и малоценимым "туземным населением".

Известный уровень государственной отстраненности от местной народной "почвы" характерен для всякой государственности. Генетически это связано с тем, что в основе большинства типов государственности лежит иноземное завоевание. В частности, нормандское завоевание легло в основу британской государственности, галльское — в основу французской, варяжское, а затем монгольское — в основу русской. Таким образом, процесс государствообразования не является спонтанным продуктом народной жизни и внутренней социальной дифференциации, как это описывала марксистская теория. Образованию государственности сопутствует мощный экзогенный фактор — вмешательства в народную жизнь иноземных сил, как правило лучше организованных в военно-административном отношении. Это может показаться случайным эмпирическим фактом Но вглядевшись в логику развития государственности пристальней, мы замечаем, что экзогенное происхождение власти зачастую выступает как одно из условий необходимой для всякой государственности отстраненности от особенностей и запросов локусов-общин, от малой народной традиции.

Государственность есть суперэтническое образование и ему противопоказан этноцентризм и вытекающая из него этнографическая впечатлительность, чреватая деформациями местничества. Однако на путях этой неизбежной отстраненности от стихий народной жизни и традиции государство подстерегает другая опасная крайность — комплекс "безбытности", внутреннего колониализма и даже "внутреннего расизма". Этот опасный уклон всякой государственности с особой силой проявляется в российской политической истории. Это, в частности, связано с цивилизационными коллизиями России как страны, находящейся на рубеже культур Востока и Запада. Демон государственности — демон Силы и Власти, сталкиваясь с вызовами извне, постоянно ищет средств совершенствования своей военной машины. Терпя поражение от татар, молодая московская государственность активно заимствовала у них более эффективную военно-организационную машину и стремилась подчинить ее нормам и требованиям народную жизнь. Позже, терпя поражение от Европы, русские государи, и в первую очередь Петр I, строил свое военно-полицейское государство в значительной мере по немецкому образцу. Со времен Петра I, этого первого русского западника, большинство государственных реформ в России осуществлялось как копирование передовых европейских образцов и одновременного отстранения (а то и прямого подавления и выкорчевывания) местных культурных и исторических традиций.

Презумпция недоверия к собственному историческому опыту, в особенности низовому, народному, лежит в основе всех российских модернизаций, в том числе и нынешней, начавшейся с августа 1991 г. И как всегда в периоды борьбы с народной традицией на авансцену выдвигаются иностранцы и инородцы — те, кому не жаль ломать.

Как пишет Г.Флоровский применительно к церковной реформе середины XVII в.: "У Никона была почти болезненная склонность все переделывать и переоблачать по-гречески, как у Петра впоследствии страсть всех и все переодевать по-немецки или по-голландски. Их роднит также эта странная легкость разрыва с прошлым, эта неожиданная безбытность, умышленность и надуманность в действии".

Доктринерство, основанное на заемных моделях и жесткая социальная инженерия — вот качества российского государственного реформаторства, предопределяющего особо болезненные конфликты с "почвой". Модернизация как процедура цивилизационного дистанцирования от собственной национальной традиции в пользу западной зачастую питается на социокультурном и психологическом уровне не столько чувствами заботы и боли, сколько снобистским третированием и презрением. В этой фазе российского политического цикла расцветает насаждаемый сверху нигилизм в отношении собственной культуры и истории, которые оцениваются как целиком безблагодатные, мешающие росту и процветанию.

Здесь заложена опасность разрыва и противопоставления модернизационной идеи идее патриотической. Когда дело заходит столь далеко, создается угроза национальной независимости, что глубоко ранит народную совесть и закладывает основу следующей, "реактивной" фазы цикла, связанной с восстановлением поруганных национальных святынь и порушенного суверенитета.

Никогда еще, со времен смуты начала XVII в., не расходились так далеко в стороны, как сегодня, модернизационная и патриотическая идея. Лжедмитрий несомненно обладал кругозором и темпераментом реформатора; его трагедия, как трагедия всего смутного периода, заключалась в роковом несовпадении модернизационной и национально-патриотической идеи. Опираясь на иностранный оккупационный корпус и не имея достаточной поддержки в собственной стране, он дал нам ранний пример компрадорского реформаторства, чреватого не возрождением, а разрушением и гибелью российского государства.

О возможности появления аналогичного феномена в XX в. предупреждал евразиец Н.С.Трубецкой в 1925 г. "Значительная часть русской интеллигенции, превозносящая романо-германцев и смотрящая на свою Родину как на отсталую страну, которой "многому надо поучиться" у Европы, без зазрения совести пойдет на службу к иностранным поработителям и будет не за страх, а за совесть помогать делу порабощения и угнетения России. Прибавим ко всему этому и то, что первое время приход иностранцев будет связан с некоторым улучшением материальных условий существования, далее, что с внешней стороны независимость России будет оставаться как будто нетронутой и, наконец, что фиктивно-самостоятельное, безусловно покорное иностранцам русское правительство в то же время будет несомненно чрезвычайно либеральным и передовым. Все это, до известной степени закрывая суть дела от некоторых частей обывательской массы, будет облегчать самооправдание и сделки с совестью тех русских интеллигентов, которые отдадут себя на служение поработившим Россию иностранцам".

По всей видимости, это пророчество Трубецкого осуществляется сегодня. Это означает, что заканчивается полный цикл российской истории, связанный с логикой взаимодействия двух основных персонажей — Народа и Государства применительно к проблеме сохранения и воссоздания национально-государственной целостности России. Первую фазу, прерывно воспроизводящуюся, то в более мягких, то в более острых формах, можно обозначить как государственное дезертирство "низов", тяготящихся повинностями служилого государства, геополитические заботы и претензии которого им кажутся чуждыми и надуманными. Вместо того, чтобы вступить в диалог со своим трудным партнером — государством и принудить его к посильным уступкам и реформированию, они то бегут от повинностей, то разрушают сложившийся социум в неистовствах бунта.

Как пишет Ключевский, — "…московские люди как будто чувствовали себя пришельцами в своем государстве, случайными, временными обывателями в чуждом доме; когда им становилось тяжело, они считали возможным бежать от неудобного домовладельца…" Эти бега от повинностей, как и их "дурная противоположность" — разрушительный бунт — свидетельствовали, что государство не усыновлено народным духом — воспринимается как внешнее и чуждое.

В ответ на эту отчужденность и параллельно с ней государство, с одной стороны, под влиянием чувства страха и одиночества, мобилизует службы сыска — обороны от внутренней угрожающей ему опасности, а с другой стороны — доводит до пароксизма идеологию казенного патриотизма, которой все публично присягают с видимой натужностью.

Но чем большую изоляцию от собственного народа государство чувствует, чем явственнее перспектива "одиночества" властвующей элиты в собственной стране, тем сильнее соблазн находить опору извне. Казенный государственный патриотизм чреват мгновенным перерастанием в собственную противоположность.

Те самые службы и стоящие за ними группы властвующей элиты, которые наиболее тесно связаны с эзотерикой надсмотрищества, сыска и цензуры и более других осведомленные — отдающие себе отчет в одиночестве государства в собственной стране и в мире, могут оказаться наиболее склонными к внезапной инверсии — готовности обменять защищаемый ими строй на новые привилегии и гарантии, даваемые извне.

Таким образом, полюс, противоположный низовой безответственности по части общегосударственных дел и тягот, достигнув крайней точки своего одиночного бдения, лишенного инициативной поддержки снизу, внезапно ударяется в противоположную крайность "компрадорской инициативы" разрушителей строя и государства. Сегодня именно это произошло в России. Компрадорская инициатива несомненно принадлежит тем самым службам одиночного государственного бдения и монополизированных тайн, которые прежде преследовали малейшую попытку реформаторских инициатив под предлогом охраны государственной безопасности, а теперь, напротив, с невиданной решимостью противопоставляют реформационные задачи национал-патриотическим.

Круг замыкается закономерно. Вначале усиливается одиночество казенного патриотизма, противопоставленного спонтанным чаяниям народной жизни. На этом пути постепенно происходит незаметная денационализация государства, утрачивающего всякую связь с почвой. Вторая, инверсионная фаза этого цикла завершается в той неожиданной легкости, с какой сверхбдительность денационализированного государства превращается в свою противоположность — полную безответственность по части национальных интересов, а то и прямого их предательства.

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...