< Декабрь 2016 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31  
Подписка rss
Поиск Поиск
Поборник Троицы

20 июля 2014 года
Закладки

От редакции "Россия навсегда": Преподобный Сергий Радонежский стал духовным отцом русской нации, потому что показал ей самый верный путь к объединению. Опубликовано в аналитическом еженедельнике "Эксперт" №29 (908) 14 июля 2014 г.

Фото: Преподобный Сергий, игумен Радонежский. Покров (пелена), 1420-е гг.

***

Русская идея — единство народов, русский мир — это мирная жизнь. (В.Колесов. Лики в безвременьи: Сергий Радонежский)

На Пасху, поздним вечером перед Светлым Христовым Воскресением, свои гробницы в монастырях и соборах Москвы покидают нетленные создатели Московского государства. Выходит из Свято-Даниловой обители родоначальник московской ветви Рюриковичей святой благоверный князь Даниил Александрович. Через Замоскворечье тихо идет он в Кремль и в Архангельском соборе приветственным поклоном будит потомков — от нищелюбивого Иоанна Калиты с его сыном Иоанном Кротким и героическим внуком Димитрием Донским до державных Иоаннов, благочестивого Феодора и невинно убиенного восьмилетнего Димитрия. Весь княжеско-царский род вступает в Успенский собор, где усердно молится Всемилостивому Спасу и Пресвятой Богородице. Тогда поднимаются из рак и благословляют государей московские митрополиты и патриархи. Первый из них Петр — это он, пророчествуя возвышение маленькой деревянной Москвы, убедил Калиту построить каменный Успенский собор и перенес сюда кафедру из Владимира. Феогност, Киприан и Фотий — они все силы отдали укреплению единства Русской церкви — Москвы и Киева. Иона — при нем Русская церковь, отвергнув унию с католиками, стала независимой от Константинополя. Филипп — он, не побоявшийся пойти наперекор неправде царя Иоанна Грозного, был замучен опричниками. Гермоген — его, вдохновившего в Смуту оба народных ополчения, уморили голодом в польском плену… По благословению митрополита Петра начинают звонить колокола, и с разных сторон встают все прежде почившие москвичи. В Вознесенском монастыре просыпаются великие княгини и царицы, в Чудовом — митрополит Алексий, крестный отец и воспитатель Димитрия Донского. С иконой Владимирской Божией Матери народный ход через Спасские ворота течет на Красную площадь. Из Покровского собора показываются блаженные Василий и Иоанн, из храма на Варварке спешит Максим Юродивый. Все встают у Лобного места и чего-то ждут. Вдруг является всадник на белом коне — это святой благоверный князь Александр Невский прискакал из Петербургской лавры в удел своего младшего сына Даниила. Трижды воздали ему поклон и ждут опять. И вот, с легким дуновением северного ветра, все замечают приближающегося крепкого и величавого старца в убогой одежде. "Сергий…" — разносится по толпе. Святители низко кланяются: "Радуйся, богоносный отче Сергие!" Князья и народ опускаются на колени. Димитрий Донской и за ним другие просят преподобного Сергия оставаться заступником и покровителем Руси. Поклонившись великому собору, старец падает ниц перед Владимирской иконой. После молитвы, сопровождаемый ликующим народом, он обходит все семь московских холмов, кропя город святой водой...

Это краткое переложение рассказа "Таинственная ночь", написанного более века назад малоизвестным церковным автором Е. Поселяниным, приведено здесь потому, что из него возникает не умозрительное, а живое представление о месте Сергия Радонежского в ряду людей, потрудившихся на благо России за ее длинную историю. Мы ясно видим, что он в этом ряду первый — поныне защищающий нас от чего-то такого, от чего ни цари, ни полководцы, ни даже иные святые не могут защитить. Остается лишь понять, почему так.

Кстати, в те времена, когда сочинялся рассказ, большинство не нуждалось в подобном разъяснении. Невольное свидетельство тому оставил Василий Ключевский. Именитый историк, приглашенный в 1892 году выступить на торжествах в Троице-Сергиевой лавре по случаю 500-летия кончины преподобного Сергия, оказавшись в самой гуще праздника, был, кажется, смущен увиденным. Десятки тысяч людей разных званий и состояний приехали со всей России, чтобы приложиться к мощам святого, и еще сотни тысяч, как тонко подметил профессор в своем докладе, "мысленно следовали за ними" ("Значение Преподобного Сергия для русского народа и государства"). При этом вряд ли кто-то из паломников мог четко ответить на вопрос, какими деяниями прославился Сергий, но они не сомневались в том, что он значит для них. А смутить ученого могло то, что сам он, располагая всей полнотой фактов о жизни Сергия Радонежского и сформулировав его историческую миссию — нравственного водительства русского народа, обусловившего политический подъем Руси в XIV веке, не испытывал, похоже, чувства присутствия святого здесь и сейчас, в своей собственной жизни. Трудно оказалось ему, талантливому интерпретатору, даже положительно объяснить этот эмпирический факт живой, пульсирующей связи настоящего с прошлым. В ход пошли ненаучные аргументы — что-то вроде феноменальной исторической памяти у верующих людей.

Вот и у нас, празднующих очередной большой юбилей преподобного Сергия, 700 лет со дня рождения, есть соблазн — назовем его синдромом Ключевского — принять отстраненно-позитивистский взгляд на главного русского святого и согласиться с тем, что ощущение личной причастности здесь возможно лишь на иррациональной основе. Но это будет ошибкой. Потому что дело не в недостатке разумных доводов, а в самой позитивистской, материалистической картине мира: она оставляет в тени базовые мотивы, двигающие людьми, смещает акценты вплоть до замены причины на следствие, цели — на средства, так что живые исторические персонажи становятся мумиями, а история — больше достоянием архивов.

Взять важнейший эпизод из истории Куликовского сражения: Сергий Радонежский благословляет Дмитрия Донского идти в поход на Мамая. Для тех, кто привык мыслить в категориях "базиса" и "надстройки", это всего лишь символический жест или, как писал Ключевский, "сильное и светлое впечатление, произведенное… бесшумными нравственными средствами, про которое не знаешь, что и рассказать, как не находишь слов для передачи иного светлого и ободряющего, хотя и молчаливого взгляда". Но повисает в воздухе вопрос, что зависело от этих жестов и взглядов. Впрочем, существует веский довод — что авторитет преподобного Сергия привлек в войско Дмитрия Донского добровольцев-ополченцев, сократив угрожающую разницу в численности русских и татарских сил. Уже неплохо, думаем мы. Однако в любом случае троицкий старец выступает, по существу, послушным орудием князя, что плохо вяжется с версией о его первостепенной роли в подготовке куликовской победы. Или что касается аскетического, монашеского подвига Сергия и его учеников — мы считаем это слишком далеким от настоящей жизни. Хорошо если доведется прочитать, что монастырская колонизация северо-востока Руси шла рука об руку с крестьянской колонизацией, а то и впереди нее, помогая последней. Тогда мы понимающе кивнем: оказывается, и от аскезы бывает прок. Тем не менее колонизация давно завершена, Куликовская битва выиграна — сколько еще можно об этом толковать?

Наконец, доколе мы будем впадать в патриотический раж в связи с главным историческим следствием победы на Куликовом поле — объединением разрозненных русских княжеств в единое Московское государство? Хотя принято считать это абсолютным благом для России, у многих сегодня появились вопросы именно "к единому государству", к нездоровой якобы приверженности русских государственной, хуже того, имперской идее. Так логика позитивистского скепсиса добирается до основ нашего национального бытия. А все потому, что в общественном сознании совершена подмена.

Русские-то в глубине души привержены другой мечте, но внутри материалистической традиции о ней даже неловко вспоминать. Это она придает почти физическую силу жестам и взглядам. Ради этой мечты преподобный Сергий, не признававший иной власти, кроме власти "нелицемерной любви", стал главным государственником на Руси. Ее закладывали в основу Московского государства, строившегося как христианское, в качестве необходимого средства защиты народа, идущего к Божественной цели (Ключевский называл это в духе своего времени "нравственным возрождением", но считал лишь предпосылкой для возрождения политического). И в результате "представление о государстве как о Божественном установлении, священном институте, защищающем высшую правду и справедливость, глубоко укоренено в сознании нашего народа" (патриарх Кирилл, речь на церемонии присуждения почетного звания доктора МГУ).

Речь идет об идее духовного единства русской нации, которое является для нее фундаментальным, главным из всех типов национальной общности и по отношению к которому государство, экономика, даже культура вторичны. Это единение ради добра, а не ради зла, та самая "нелицемерная любовь". Не случайно, хотя сегодня нет уже христианского государства и русские, как никогда, разобщены политически, будучи самой рассеянной большой нацией в мире, духовно они едины.

Все вдруг увидели это на примере украинского кризиса: у народа Крыма и Новороссии, отстаивающего свою русскую принадлежность, так же как у России, стремящейся защитить страдающих братьев по ту сторону государственной границы, нравственное самоопределение довлеет над политическим, даже культурно-языковым, не говоря уж об этническом. Очевидно и то, что похожие чувства испытывает большинство нерусских народов России и стран СНГ. Это наводит на мысль, что духовное единство — реальность, оставшаяся нам в наследство от России как от империи.

Не случайно вскоре после распада СССР, последнего, как казалось в 1990-е годы, имперского государства на месте исторической России, возникло еще более широкое сообщество — русский мир. Не связанное ни территориально, ни политически, оно выполняет, если отвлечься от частностей, главную имперскую миссию — объединяет представителей любых этносов, религий и политических систем вокруг того, во что верит Россия, — вокруг добра.

Поэтому значение подвига Сергия Радонежского, привившего русской нации в момент ее зарождения своего рода ген сверхкрепкого духовного единства, выходит далеко за узкоисторические рамки. Из семени, посаженного когда-то в бедную почву на задворках мировой цивилизации, вырос глобальный проект, обращенный не только и не столько к нашей памяти, сколько к совести; не в прошлое, а в настоящее и будущее. Здесь же кроется разгадка исторического парадокса, связанного с ролью преподобного Сергия в Куликовской победе.

А именно — что человек, вдохновивший русских впервые объединиться против общего врага и дать бой невиданного дотоле размаха (на фронте длиной в десять верст), человек, которого сравнивают с ветхозаветным Моисеем, то есть вождем своего народа, этот человек всю жизнь посвятил молчаливой проповеди смирения. Такой, какая изображена на иконе "Троица".

*

ТРОИЦА И ПОЛИТИКА

Андрей Рублев написал "Троицу" "в похвалу" Сергию Радонежскому. В 1422 году, через 30 лет после смерти святого и через 42 года после Куликовской битвы, несмотря на одержанную победу, Русь продолжала страдать от княжеских усобиц и набегов Орды. И это посвящение говорит о том, что современники Сергия хорошо понимали, какое духовное завещание он им оставил.

Преподобный Сергий не написал за свою жизнь ни строчки ученого текста и не произнес ни одной публичной проповеди, тем не менее он входит в узкий круг христианских святых, признанных богословами, или толкователями догмата о Троице — Триедином Боге. Его вклад в богословие — это творческое прославление Троицы. До XIV века на Руси, впрочем, как и в Византии, не было Троичного культа ввиду сложности самой идеи для восприятия массовым церковным сознанием. Но с конца XIV века в русских княжествах повсеместно строятся Троичные храмы, пишутся иконы с изображением трех ангелов, явившихся патриарху Аврааму. Один из главных христианских праздников — сошествие Святого Духа — с тех пор именуется у русских днем Пресвятой Троицы. Появляются даже названные в честь Троицы города и села.

Преподобному Сергию удалось перевести содержание идеи Троицы с языка церковной догматики на язык повседневной жизни, в том числе политической, соотнеся основы христианской веры с человеческой нравственностью. "Это и есть область богословствования Преподобного Сергия как русского человека, ибо всякий русский человек занят преимущественно исканием жизни в Боге, а не умозрительным богословием" (игумен Троице-Сергиевой лавры Андроник (Трубачев), "Русская духовность в жизни преподобного Сергия и его учеников").

В конце XIV — начале XV века бывало, что враждующие князья после нескольких неудачных попыток примириться наконец мирились в Троицын день. Это центральная идея Троицы, как ее видели Сергий Радонежский и Андрей Рублев, — примирение и единение людей. По словам Епифания Премудрого, автора Сергиева жития и его современника, тот избрал своим жизненным служением Троицу, чтобы созерцанием ее "побеждался страх розни мира сего". Евгений Трубецкой, уже в XX веке, писал о "Троице" Рублева, что она словно говорит словами первосвященнической Христовой молитвы, печалясь о людях: "Отче Святый! соблюди их во имя Твое; тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы", Ин 17:11 ("Умозрение в красках"

"Троица" Андрея Рублева, предположительно 1422 г.

На чем основано единение Троицы? Современники Сергия, очевидно, понимали, что они подражают единству Троицы Живоначальной. Речь идет о единоначалии (монархии) внутри Троицы, основанном, согласно православному учению, на живой любви, то есть на самопожертвовании Бога Отца. И эта Его любовь творит ответную любовь Сына и Святого Духа. Поэтому Сергий горой стоял за единоначалие: и когда он, будучи игуменом созданной им Троицкой обители, рубил кельи для братии, носил всем воду, шил одежду и обувь, копал монастырский огород, пек просфоры; и когда отказался занять митрополичью кафедру в Москве — ради сохранения церковного единства с Киевом, где в тот момент находился уже поставленный Константинополем глава Русской церкви; и когда ходил в Ростов, Нижний Новгород, Рязань — убеждать тамошних князей, чтобы они подчинились Москве.

Посольская миссия преподобного Сергия, свидетельствующая о его поддержке притязаний именно московского князя на роль собирателя русских земель, заведомо предполагает присутствие Троичных смыслов в стратегии Москвы. И возникает вопрос: не эти ли смыслы были каплей, склонившей чашу весов в ее пользу в чисто политическом соперничестве с той же Тверью? Или с Рязанью. Ведь князь Олег Рязанский был герой не хуже Дмитрия Донского, он отчаянно воевал с Москвой за Лопасню и Коломну, с Литвой — за Смоленск, да еще первым принимал на себя удары Орды. А чего стоит с точки зрения политической борьбы его маневр в Куликовской битве, в которой он прямо не участвовал, сотрудничая с Мамаем, но одновременно заслужил благодарность Дмитрия Донского — за донесения о передвижении татарских войск и за то, что не соединился с литовским войском Ягайлы. Правда, после битвы он же грабил возвращавшиеся с Куликова поля московские обозы.

Как бы то ни было, именно о Троичных смыслах беседовал преподобный Сергий с князем Дмитрием Ивановичем, будущим Донским, когда тот приехал в Троицкую обитель за несколько дней до Куликовской битвы.

Прежде чем одобрить намерения князя, Сергий подробно расспросил его об обстоятельствах конфликта с Ордой: "И ты, господине, поиди противу их и с истинною, и с правдою, и с покорением, якоже пошлина твоя держит; покорятися Ординскому царю должно…" Первое, что волновало Сергия, — законность выступления русских против Мамая, у которого князь когда-то брал ярлык на великое княжение, тем самым признав его своим царем. Очевидно, последовало обсуждение вопроса, достаточно ли любви проявляет татарский царь к русским подданным, ведя на Русь огромное войско — двунадесять языков с участием крымских наемников-генуэзцев. Последним Мамай обещал богатую добычу в московских землях, да и сам надеялся "пограбити" Русь. И все же если можно было умилостивить злого царя, то, по мнению Сергия, следовало это сделать, чтобы не проливать кровь: "Аще убо таковии врази хотят от нас чести и славы, дадим им, аще имениа и злата и сребра хотят, даждь им".

Готовность отдать врагу честь (славу) и деньги необходима была и для того, по мысли Сергия, чтобы исключить корыстные мотивы вступать в бой с татарами у самого князя. Именно желание прославиться и разбогатеть обычно двигало полководцами — что татарскими ханами, что русскими князьями. В этом случае обращаться к святому за благословением, конечно, не стоило. Ответ у князя был готов. Дело в том, что примерно о том же его спрашивал несколько ранее митрополит Киприан, советуя заплатить Мамаю и больше положенного. Но как раз в выплате дани Москва (в отличие от той же Твери) всегда вела себя образцово. Обратной стороной жадности, хитрости, даже вероломства в отношении подданных и соседей, в чем любят обличать московских князей, зачастую была их дисциплинированность в фискальных делах. Зато нигде на Руси не знали таких продолжительных периодов тихой жизни, без набегов Орды, как в Москве: двенадцать лет мира при Иване Калите и еще столько же при его сыне Симеоне Гордом, и княжество буквально рвануло вперед в территориальном и экономическом отношении. Поэтому и митрополиту Киприану, и преподобному Сергию было отвечено, что Орда получила свое сполна…

Что касается славы, то это материя более тонкая и коварная, чем деньги. Скорее всего, князь любил славу, почти как каждый политик. И в последние несколько лет он, вместо того чтобы оказывать почести Мамаю, демонстрировал ему свою непокорность. Разгром москвичами на реке Воже в 1378 году татарского войска, опустошившего перед этим нижегородские земли, фактически и привел к Куликовской битве.

Тем не менее Дмитрий Иванович прекрасно понял Сергия. Об этом свидетельствует молитва, произнесенная им по возвращении из Троицкой обители в Успенском соборе Кремля буквально перед тем, как сесть в седло и двинуться в поход: "Дай же мне, Господи, победу над моими врагами, пусть и они познают славу Твою". Заявляя, что он хочет стяжать славу не себе, а Богу, князь не только отрекся от собственного тщеславия, но и сформулировал положительный мотив битвы — это защита Троицы.

Нет сомнения, что такой настрой Дмитрия Ивановича сыграл ключевую роль в решении Сергия благословить его битву с Мамаем. Ясно было, что в лице князя продолжается полуторастолетняя политическая традиция, заложенная предком московских Даниловичей — Александром Невским. Это он, когда Русь вынуждена была обороняться от врагов с востока и с запада, сделал стратегический выбор, объявив защиту веры, а значит, и христианского народа главной государственной задачей. Кстати, компромисс на этом пути, как показал исторический опыт западных русских княжеств, неизбежно вел к потере политической самостоятельности.

Итак, Дмитрий Иванович и преподобный Сергий сошлись на том, что война с Мамаем носит священный характер. Этим объясняется и неканоническое решение Сергия отправить вместе с князем на битву двух монахов своей обители, бывших ратников Александра (Пересвета) и Андрея (Ослябю). Став иноками, то есть воинами Христовыми, они должны были с еще большей радостью отдать жизнь за Христа на поле брани. Что они потом и сделали. Благословил Сергий и самого князя: "Пойди, господине, на поганыа половци, призывая Бога, и Господь Бог будет ти помощник и заступник!" Это он сказал громко, чтобы слышала свита, подтверждая, что дело затеяно правое. А потом, наклонившись, добавил тихо: "Имаше, господине, победити супостаты своя", то есть "ты победишь".

Сказав последнюю фразу, Сергий, обладавший даром пророчества, проявил смирение по отношению к князю, который заметно нервничал из-за относительной малочисленности своего войска. Точно так же, предвидя заминку на переправе через Оку, когда Дмитрий Иванович под уговорами воевод засомневался, стоит ли отрезать себе путь к отступлению, Сергий послал вслед войску гонца с запиской: "Иди, господине, иди вперед, Бог и Святая Троица помогут". Но шаг навстречу старцу, да не один, сделал и князь. Он надеялся быстро решить все вопросы с троицким игуменом, потому что торопился: шли донесения о приближении войск Мамая, а еще не все русские рати были собраны. Однако Сергий сначала уложил гостей спать, а утром пригласил их отслужить вместе с иноками литургию, после которой еще и настоял на совместной трапезе. И каждый раз князь смирялся. Сергию необходимо было именно смирение князя, благодаря которому тот проверял чистоту своих помыслов снова и снова, становясь внутренне сильнее. Сергий так и сказал ему: "Это твое промедление двойным для тебя поспешением обернется".

О том, что Дмитрий Иванович изменился за те неполные сутки, что пробыл в обители, говорят факты. После возвращения с Куликова поля и похорон убитых в конце сентября 1380 года он прожил у Троицы весь октябрь. До Куликовской битвы такое было невозможно. По его инициативе Юрьев день, когда в обители отслужили панихиду по павшим воинам, стал ежегодным днем их памяти. Но главный подвиг любви князь совершил во время самой битвы. Как известно, перед самым сражением, расставив полки по местам, он переоделся в доспехи простого ратника, фактически идя на смерть. И хотя Сергий предупреждал князя, что его последний час еще не придет, это не имело значения. "Хочу с вами ту же общую чашу испить и тою же смертью погибнуть за святую веру христианскую! Если умру — с вами, если спасусь — с вами!" — были его слова товарищам.

*

СТОПЫ НА ЗЕМЛЕ

Уже через два года после триумфа на Куликовом поле, во время набега хана Тохтамыша в 1382 году, русские князья оказались вновь разобщены. Москва была сожжена. Возобновились старые распри: Рязань воюет Коломну, Нижний отказывается вносить свою долю в ордынской дани…

А в 1389 году, незадолго до смерти Дмитрия Донского, случилось невероятное — раздор между ним и его двоюродным братом Владимиром Серпуховским. Князь Владимир Андреевич был храбрым воином и преданным другом Дмитрия Ивановича, и вот уже он готов идти на брата войной, которая вылилась бы в большую свару для всей Руси. Дело спасло, как считают исследователи, вмешательство княжеских духовников — преподобного Сергия, окормлявшего Дмитрия Ивановича, и его ученика Никона — духовника серпуховского князя (Николай Борисов. "Сергий Радонежский"). В память об этом великом примирении на месте нынешнего Благовещенского собора в Кремле была построена одноименная каменная придворная церковь, его предшественница.

Преподобного Сергия не смущали нравственные спотыкания и даже падения князей, так же как прегрешения любого человека. В этом тоже было его смирение и урок нам. "Сердце на небе, но стопы твердо и смиренно стоят на земле", — охарактеризовал личность троицкого игумена Сергей Аверинцев ("Тихое и чудное житие"). При этом вера Сергия в то, что каждый, оступившись, может подняться вновь и двинуться дальше, иногда вознаграждалась настоящими чудесами. В 1385 году такое чудо случилось с Олегом Ивановичем Рязанским.

После визита в Рязань троицкого старца, говорившего с князем Олегом "тихими и кроткими словесы", тот не только навсегда отказался воевать с Москвой, но и переменил всю свою жизнь. В 1390 году он основал под Рязанью монастырь и постригся в монахи с именем Ионы, оставаясь при этом правителем своего княжества. В монастыре он часто трудился как послушник, а в княжестве вел обширное строительство, отстраивая в первую очередь новую столицу Переяславль-Рязанский (нынешнюю Рязань). Словно в награду за его мирные труды Бог послал ему в 1400 году отвоевать наконец Смоленск у Литвы. В 1402 году Олег Иванович, приняв схиму**** с именем Иоаким, мирно скончался в возрасте 65 лет.

Так или иначе, за несколько столетий уроки троицкого старца оказались усвоены всем народом. Уже Ключевский в упомянутом докладе приходит к выводу, что способность подниматься на ноги после падения является русской национальной чертой и "одним из отличительных признаков великого народа". К этому хочется добавить, что без конца падать и подниматься может только смиренный человек. Это своего рода оптимизм, особое ощущение силы, когда веришь, что самое страшное падение уже позади. Нечто такое увидел Павел Флоренский и в глазах преподобного Сергия на портрете-пелене, вышитом вскоре после смерти святого, то есть наиболее сходном с оригиналом: "Всматриваясь в эту пелену, вы чувствуете, что есть в ней что-то более глубокое, чем скорбь, тот молитвенный подъем, в который претворяется страдание; и вы отходите от нее с чувством успокоения" ("Россия в ее иконе").

Еще один точный художественный образ, позволяющий соотнести русский характер с характером преподобного Сергия, был создан даже в разгар "антисмиренного" периода нашей истории. Это Андрей Рублев из одноименного фильма. Когда в заключительной новелле инок Андрей, хранящий обет молчания среди кровавого месива междоусобных браней, нарушает его ради того, чтобы неловко утешить рыдающего Бориску: "Пойдем по Руси, ты колокола лить, а я иконы писать… Какой праздник, какую радость для людей устроил, а еще плачет… Ну все, все… Ну чего ты…" — мы словно видим себя и в Андрее, и в Бориске. Да, жалкие и нищие. Сейчас поднимемся на ноги и побредем по липкой грязи.

Источник

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...