< Июль 2019 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31        
Подписка rss
Поиск Поиск
Коммунизм и христианство

31 октября 2014 года
Закладки

От редакции "Россия навсегда": Автор Сергей Вадимович Кортунов (1956-2010) — российский политолог, дипломат, заведующий кафедрой мировой политики в Высшей школе экономики. Долгое время проработал в системе МИДа, напрямую занимаясь теоретическими и практическими проблемами ограничения гонки вооружений и разоружения, принимал участие в работе советских и российских делегаций на двусторонних и многосторонних переговорах по разоружению.

Автор многочисленных книг и статей по концептуальным проблемам международных отношений, внешней политики, разоружения, национальной безопасности и военного сотрудничества, в том числе: "Контроль за вооружениями и интересы России" (1997), "Россия: национальная идентичность на рубеже веков" (1997), "Имперские амбиции и национальные интересы. Новые измерения внешней политики России" (1998), "Становление политики безопасности: Формирование политики национальной безопасности России в контексте проблем глобализации" (2003).

Приводим главу "Коммунизм и христианство" из последней книги Сергея Вадимовича "Национальная идентичность. Постижение смысла", изданной в 2009 г.

***

ГУМАНИЗМ

Подлинное христианство, доведенное до своей евангелической сути, интересуется не столько Небом, сколько Землей, не столько потусторонним миром, сколько миром посюсторонним, не столько Богом, сколько человеком.

Трактовка христианской истории спасения целиком определяется стремлением добиться для человека, для каждого человека, возможности реализовать себя в качестве цели. Понимая под свободой полное самовыражение человека и преодоление всего того, что стоит между человеком в истории и его идеальной сущностью, христианство приобрело характер широкого освободительного движения. Если все то, что противопоставляется человеческой свободе, есть отчуждение, христианство ставит своей целью полное и окончательное преодоление подобного состояния в ходе борьбы между добром и злом, которая является смыслом и душой истории.

Конечно, христианство — это религия, то есть определенное отношение человека к Богу, при котором человек безоговорочно признает примат Бога. Однако несомненно и то, что христианство — это не просто утверждение примата Бога, а освященный Богом путь решения проблемы человека, его земного существования.

Бог — это существо бесконечно большее, чем человек, существо всемогущее, в руках которого сосредоточены судьбы Вселенной и самого человека. Коммунизм утверждает, что здесь кроется источник отчуждения. Однако положение о примате Бога привело бы к отчуждению, если бы в отношениях с Богом человек низводился бы до положения средства и если бы взаимоотношения между ними исчерпывались диалектикой отношений хозяина и раба. Но такого отчуждения не было бы, если бы человек рассматривался как цель, если бы указанное взаимоотношение понималось как диалектика отношений дружбы, как сосуществование двух свобод.

Между тем именно в этом состоит суть христианства. Бог так далек от желания вступить в конкуренцию с человеком, что все его действия направлены на освобождение человека путем слияния его с собой. Судьба человека находится не в руках хозяина, который рассматривает его как средство, а в руках бесконечной божеской любви. Диалектика отношений хозяина и раба преодолевается здесь диалектикой отношений любви, которая тождественна великой и бескорыстной любви матери.

*

СВОБОДА

Может ли человек добиться окончательного преодоления отчуждения, добиться полного самовыражения и полной свободы, если принять гипотезу о несуществовании Бога? Содержание свободы не исчерпывается аксиологической абсолютностью, оно включает в себя также реализацию глубоких коренных устремлений человека. Быть свободным — хорошо, но ради какой то цели. Эти устремления коммунизм объявляет земными. Но являются ли они только таковыми? Достаточно ли достижения земных целей для того, чтобы полностью удовлетворить человеческие чаяния?

Можно исходить из самой прекрасной гипотезы — гипотезы построения идеального общества, обещанного коммунизмом. Однако миллиарды людей погибли и еще погибнут, так и не увидев ни того, ни другого. Как расценивать мир, в котором столько людей не могут добиться самовыражения в качестве цели и являются совершенно отчужденными? Коммунисты могут сказать, что их жертвы не напрасны, что их кровь орошает поля будущего. Фактом остается, однако, то, что отдельное лицо принесено в жертву и в конечном счете низведено до положения средства.

Но даже те, кто увидит восход нового солнца, однажды очутятся перед лицом смерти, перед уходом в ничто. Достаточно ли будет для них уверенности в том, что они прожили жизнь ради благородного дела, чтобы задушить тоску и смятение, вызванное наблюдением за собственным угасанием? Достаточно ли окажется для умирающего коммуниста уверенности в том, что человечество будет по прежнему жить и процветать, чтобы без сожаления и внутреннего сопротивления смириться со своей неизбежной судьбой?

Какие бы ответы ни были даны на эти вопросы и даже если бы они драматически остались без ответа, было бы все же трудно отрицать, что они возникают из самых глубин человека, что они отражают подлинно человеческие проблемы. Можно не соглашаться с тем ответом, который дает религия, но невозможно отрицать существование самих этих проблем или утверждать, что они отражают классовую борьбу. Как бы ни представлялись будущие судьбы религии, трудно согласиться с тем, что однажды удастся вырвать из тайников души человека сомнения и вопросы, касающиеся конечного смысла жизни и смерти.

В коммунистическом мире между смертью и свободой существует неразрешимый конфликт: фактически что может более противоречить полному самовыражению человека, что может представлять собой большее отчуждение, чем его полное уничтожение? Смерть — высшее отчуждение, и коммунистический деятель после своей победоносной борьбы против различных видов частных отчуждений оказывается перед лицом всеобщего отчуждения, которое несет с собой смерть, и вынужден проиграть решающую битву.

Если это верно, то освобождение человека не может быть полностью осуществлено при жизни. Подлинная свобода предполагает тип существования, побеждающий смерть: человек не должен испытывать страха потерять себя. В тайниках его души, в том, в чем он себя обретает, заключено обращение к миру действительности и ценностей больших, нежели человеческие, больших, нежели земные. Полное освобождение человека предполагает преодоление человека.

Но чтобы удовлетворить это стремление человека, имманентно ему присущее, должен существовать Некто, совершенно отличный от него, бесконечно больший, чем он сам, кто воплощал бы в себе всеобщность бытия и ценностей и кто был бы настолько всемогущ, что мог бы помочь человеку преодолеть его последний предел — смерть. Этим Некто и является Бог.

Идея величия Бога, его неизмеримого превосходства и всеобщего господства в христианской трактовке ни в малейшей степени не подрывает, таким образом, величия человека, а напротив, утверждает его. Поэтому не существование Бога ведет к отчуждению человека, а его отсутствие могло бы повести к этому. Фактически если бы Бога не было, человек не смог бы достичь самовыражения: смерть Бога означала бы в конечном счете смерть человека. Чтобы полностью преодолеть отчуждение и реализовать свои самые сокровенные чаяния, человек нуждается в том, чтобы его судьба находилась в руках бесконечной божеской любви.

В конечном счете фундаментом христианского гуманизма является именно тождественность бытия и божеской любви. Это дает гарантию того, что законы бытия в итоге являются законами любви, и позволяет тем самым дать положительный ответ на вопрос о смысле бытия.

*

МОРАЛЬ

Никто не сомневается, что христианство — это система этических ценностей, комплекс моральных законов. Речь идет о выяснении того, является ли эта этика, как утверждает ортодоксальный коммунизм, чисто "религиозной" или же также и гуманистической. Другими словами, имеет ли она в качестве высшего принципа лишь прославление Бога или же и освобождение человека, а также основывается ли она лишь на свободной воле Бога или же на том, что неизбежно присуще человеческой природе?

Христианство дает следующий ответ на эти вопросы. Поскольку в христианском мире не только Бог, но и человек обладает абсолютной ценностью, этика ориентирована не только на прославление Бога, но и на освобождение человека. Уважение к человеку, на которого Бог простер свое созидательное действие, должно вдохновлять также и поступки человека, который должен продолжить миссию Бога, преследуя те же цели, что и Бог.

Уважение к человеку присуще самому Богу, потому что это требование присуще его природе: если человек верен самому себе, Бог верен человеку. Этические законы поэтому не являются волеизъявлением Бога, а выражают определенные онтологические требования, органически присущие человеку, прежде всего требование уважения человеческой личности.

Отсюда следует, что категорический императив "действуй так, чтобы личность была для тебя всегда целью и никогда — средством" следует расценивать как глубоко христианский. Если уточнить, что это относится как к человеческой, так и к божественной личности, то становится очевидным, что такое требование совпадает с заповедью о любви, которая является существом христианской морали и ее исторической самобытностью.

Но достаточно ли человеку добиться счастья других людей, чтобы избавиться от крушения собственных надежд и устремлений? Христианин отвечает отрицательно на этот вопрос. Какими бы благородными ни выглядели бескорыстная жертва и чистое великодушие, нельзя не осудить несправедливость мира, в котором наиболее благородные люди не могут реализовать самые сокровенные свои чаяния, а следовательно, добиться счастья! Поэтому христианство считает правильной идею Канта, согласно которой моральная жизнь предполагает существование Бога и бессмертие души, необходимые для обеспечения конечного слияния нравственности и счастья.

*

ЛЮБОВЬ

Коммунизм полагает, что христианская любовь стерильная, платоническая и поэтому в конечном счете иллюзорная, и противопоставляет ей любовь "действенную, созидательную". Эта посылка абсолютна не верна.

Христианская история спасения — это не только история единения человека с Богом, но и история единения всего человечества, то есть Богочеловечества. Каждый человек является в одно и то же время и отдельным человеком, и частью нового человечества, история которого должна слиться с историей Бога.

Речь идет не об особом аспекте христианской миссии, а о качестве, которое пересекает ее из конца в конец. Совершенствование человека, его жизнь воплощается в единстве. Но единство личности зависит, в сущности, от отношений личностей между собой: человеку не удается достичь внутреннего единства, если он не соединяется с Богом, не приобщается к интимному союзу Троицы. Но нет союза с Богом без союза с братьями людьми. Сообщество Троицы продолжается в сообществе человеческом. Отсюда — внутреннее единство личности осуществляется лишь в общности с людьми.

Первородный грех привел не только к потере милости, дружбы Бога, но и к разрыву органического единства, внутреннего и общественного. Вавилон символизирует это распыление человечества, сопровождавшееся смешением языков: связь между людьми стала невозможной, потому что между ними исчезла общность. С тех пор была нарушена и психическая уравновешенность человека, ему стал присущ дуализм "плоти" и "духа", т.е. конфликт между двумя системами ценностей, между эгоизмом и благородством.

Для того чтобы человек вновь обрел утраченное душевное равновесие, преодолев внутреннюю расколотость своей души, а также

для того чтобы человечество достигло общественного единства, человек должен преодолеть свой индивидуализм. И нет другого способа его преодоления, кроме братской любви. Братская любовь, то есть любовь человека к человеку, является в связи с этим сердцевиной христианской системы. Эта любовь предполагает, как и в случае божеской любви, признание каждого человека как цели. В основе христианства лежит гармоническая связь человека с Богом, спасения человека и величия Бога. Однако невозможно быть верным Богу, не будучи верным человеку; невозможно защищать Бога, не защищая прав человека. Христианин по призванию — это не только человек Бога, но также и человеческий человек.

Новый Завет трактует христианское призвание именно как призвание братской любви. Иисус, являясь Богом, спустился на Землю и получил возможность сообщить людям о бесконечном множестве чудесных вещей. Но среди прочих доминировала одна идея, с которой он связывал успех своей миссии в мире, — идея братской любви. Эту любовь он не ставил ниже любви к Богу: ибо человек, не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит? Эти два типа великой любви являются синтезом и вершиной закона, условием пребывания божеской любви в нас.

В этом состоит революционный манифест Христа, его главная заповедь, согласно которой мы предстаем перед судом Христовым и которая будет в конце концов мерой ценности нашей жизни, наших успехов. В связи с этим христианский принцип любви предъявляет исключительные требования: он накладывает на нас обязательства, которые мы должны нести вплоть до смерти. Речь идет не о совете, не о каком либо благом намерении, необязательном для спасения, а о заповеди, о первой заповеди Христа, которой каждый свободен следовать или не следовать, точно так же, как каждый свободен быть или не быть христианином; но никто не может претендовать на то, чтобы быть христианином и в то же время отвергать первую заповедь.

*

ЗЕМНАЯ МИССИЯ

Коммунизм утверждает, что вера отрывает человека от земных общественных обязательств по искоренению зла в этом мире. Между тем первая заповедь обязывает христианина добиваться для людей не только вечного спасения, но и преодоления отчуждения в этой жизни. На нем лежит поэтому земная миссия, которая является продолжением миссии Бога. Хотя его призвание имеет своей конечной целью вечное освобождение, евангелизацию, оно тем не менее распространяется в такой же степени и на мирское освобождение, гуманизацию. Поэтому подлинная христианская религиозность предполагает нормализацию мирской экономической, социальной и политической жизни и видит необходимость в том, чтобы дети Церкви брали на себя обязательства по сооружению земного общества, основанного на справедливости, братстве и гуманизме. И даже если для того, чтобы отстаивать человеческие ценности, христианин применяет религиозные мотивировки, тем не менее он сознает, что созидает земной Град, в котором человек мог бы добиться самовыражения.

В то же время, преодолевая разрыв между религией и мирской цивилизацией, христианство вскрывает несовершенство последней в смысле полного и окончательного разрешения всех человеческих проблем. Христианин, с одной стороны, видит те опасности для человека, которые таит в себе прогресс сам по себе, а с другой — он знает, что корни отчуждения лежат не только вне человека, но и в нем самом, что отсутствие у него душевной гармонии рождается вместе с ним и должно исчезнуть только тогда, когда закончится его земное существование.

Высоко оценивая успехи науки, христианин тем не менее полагает, что она не может разрешить все человеческие проблемы, в особенности те, которые касаются конечного смысла бытия и Вселенной. Когда космонавт после своего чудесного полета опускается на Землю, отягощенный весомым грузом нового опыта, христианин полагает, что этот опыт, каким бы удивительным он ни был, не дает решения его проблемы, ибо этого опыта недостаточно, чтобы сделать человека счастливым. Ему требуются более широкие горизонты, более необъятные, чем мир, более великие, чем Вселенная. Человек величественнее космического пространства, которое он исследует.

Перед человеком стоит следующая дилемма: либо ограничиться миром понятных вещей, слишком маленьким, однако, для него, его проблем, его устремлений, либо же выйти в мир более великий, чем он сам, скрытый за покровом неизвестного. Оправдан ли отказ от иной реальности из за одного лишь факта, что она больше нас? Во имя какого прогресса стоит убивать последнюю и самую великую надежду человека?

В конечном счете тот, кто отрицает этот мир, отрицает и надежду. Каким жалким и гнетущим был бы мир ясности, лишенный надежды! Каким он стал бы в какой то определенный момент, когда был бы разведан и изучен до конца, когда в нем было бы найдено все, за исключением того, что действительно нужно было найти! Если для коммунизма корень всех отчуждений заложен в экономике, то для христианина экономика составляет лишь сферу более широкого конфликта, корни которого лежат в природном эгоизме и ограниченности человека.

В самом деле, если бы человек независимо ни от чего стал бы однажды великодушным и благородным, развивались бы экономические отношения с этого момента в плане соперничества и конфликта? Поэтому преодоление отчуждения для христианства составляет не только внешнюю проблему (ниспровержение экономически несправедливых режимов), но и проблему внутреннюю, корни которой лежат в глубинах человеческой души. А потому и решаться она должна не только в плане изменения внешних условий человека, но и в плане его внутреннего самосовершенствования.

Необходимо, таким образом, не только сделать человечными условия существования человека, но и очеловечить самого человека. Иначе говоря, если внутренний конфликт между эгоизмом и благородством предшествует экономическому отчуждению, он должен пережить всякую внешнюю реформаторскую деятельность и составить для каждого человека проблему, которую он должен решить не только в ее историческом контексте, но и целиком индивидуально.

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...