< Август 2019 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31  
Подписка rss
Поиск Поиск
Постижение Культуры

13 марта 2016 года
Закладки

От редакции "Россия навсегда": Приводим фрагмент новой книги заслуженного художника России Леопольда Романовича Цесюлевича "Понятие о культуре и история создания коллекции экспонатов по творческому наследию семьи Рерихов"

В ней автор рассказывает об истории изучения экспедиции Н.К.Рериха на Алтай в 1926 году, о собирании материалов о творчестве Рериха в 60-90-е годы ХХ века, а также о создании Музея Рериха в селе Верхний Уймон и "открытых фондов" Рериха при Государственном музее истории литературы, искусства и культуры Алтая (ГМИЛИКА) в Барнауле.

Л.Р.Цесюлевич — свидетель и участник многих исторических событий. Он встречался с Юрием Николаевичем и Святославом Николаевичем Рерихами. Книги Учения Живой Этики Леопольд Романович получил из рук Рихарда Рудзитиса, одного из ближайших учеников Е.И.Рерих. Леопольд Цесюлевич участвовал в первых экспедициях по местам Алтайского маршрута Центрально-Азиатской экспедиции Николая Рериха, вместе с Гунтой и Илзе Рудзите собирал ценнейшие сведения и воспоминания старожилов Верхнего Уймона о Рерихах.

Но как автор пришел к пониманию значения Культуры, её целительной роли в общественных катаклизмах об этом представленная ниже часть книги художника.

Фото: Леопольд Романович Цесюлевич в мастерской.

***

Давно замечено народной мудростью, что если мы хотим понять истинную суть чего-то, его смысл, значение в исконном виде, то надо идти к истокам, к первоистокам, к самому началу этого явления.

Культура. Когда я впервые это слово услышал, когда стал думать о нем, когда попытался его понять? И в каких условиях оно прозвучало? Это было в детстве, в самом раннем, во время Великой Отечественной войны, в самом ее начале. Может кто-то сказать, что я тогда был слишком маленьким — 4–7 лет. Где тут мысли о культуре? Но так способен подумать только тот, кто в детстве войну на себе не испытал.

В войну детство быстро улетучивается, и настроение взрослых, их мысли, их выражение лица сообщают юной душе всю серьезность, всю опасность происходящего. И нет уже детских иллюзий. Я ведь помню и первые дни войны, когда агрессор еще думал, что молниеносно захватит весь мир и будет над ним и над всеми живущими в нем властвовать. В июне 1941-го, когда мне было четыре года, на Взморье, где мы жили, выйдя с отцом [1] на дорогу, мы видели, как по шоссе мчались на мощных мотоциклах, смеясь и торжествуя, юнцы в касках, с автоматом на груди и свастикой на рукаве. Завоеватели мира. Картина эта врезалась в мою память, и память была отнюдь не детской.

Немецкие войска заняли Ригу. Бульвар Бастея (источник)

Потом приходилось не раз с отцом проходить по разбитой, стоящей в руинах древней части города, называемой Старой Ригой, прилегающей к железнодорожному вокзалу, к мостам через полноводную реку Даугаву и к морскому порту, — не забыть этого.

Рига в первые дни немецкой оккупации (июль 1941 года). Фотоальбом подготовил Андрей Зуев (источник)

Руины никто не разбирал, сожженные дома так и стояли все годы оккупации. Расчищались только главные улицы, чтобы можно было проехать транспорту. Много было домов, превращенных в груды кирпича и мусора, целые кварталы. Были дома, как бы разрезанные ножом пополам, сверху донизу, через все пять этажей. В одном таком на четвертом этаже висела, зацепившись за какую-то арматуру, железная кровать. Но ведь на ней кто-то когда-то спал… И все обуглено.

На Ратушной площади в самом центре Риги, обгоревший, весь в копоти, стоял символ свободы горожан — памятник святому Роланду, с искореженным мечом в руке. Кругом — битые кирпичи и обломки. Согласно легенде, пока стоит Роланд, город будет жить. Но ведь как страшно выглядел тогда этот символ благополучия города!

Недалеко от памятника стояла ратуша, зияя пустыми окнами, вся разбитая, обгоревшая, но стены толстенные, шириной в метр, строены на века. Можно было войти вовнутрь, но недалеко, ибо все было завалено кирпичом и всякими обломками.

Ратушная площадь и разрушенная Ратуша. Рига 1941

Напротив древней ратуши, как мрачное напоминание о прошлой роскошной жизни сословия купцов, весь темный и обгоревший, стоял "Дом Черноголовых", с богато украшенным когда-то фасадом, на котором стояли в нишах многие символические статуи. Теперь они казались зловещими персонажами бедствия.

Страшно было ходить по этой части города. Адские картины разворачивались здесь повсюду.

Разрушения в старом городе. Рига, 1941

Но самое потрясающее душу было дальше.

Тут же, немного в стороне, стоял громадный, тоже почти сожженный, собор Святого Петра. В первый день войны вражеская авиация разбомбила этот храм, сгорела и упала его высоченная трехъярусная башня. Остатки ее лежали на улице. Крыша храма зияла дырами. Вход в собор был наспех и небрежно забит досками, но через щели можно было увидеть то, что находится внутри. Мы с отцом подошли и заглянули. Пахло еще гарью. Все соборное пространство темно, мрачно, зловеще. Все засыпано обгоревшими обломками, кирпичом, обугленными балками. В самой глубине полутемного пространства виднелся алтарь, святая святых храма, весь засыпанный черным мусором, и возвышался над ним огромный крест с распятием Христа, весь обугленный, обезображенный, черный. Вид страшный! Было жутко. Сердце сжималось болью. Я тихо спросил отца: "Почему же они так сделали, это ведь Божий храм, это святое?"

Отец ответил тоже тихо, хотя кругом не было ни одного человека, пустые, разбитые кварталы. Но во время оккупации везде присутствовало чувство опасности, подслушивающего уха врага. "Варварство, — сказал отец, — безбожие, полное отсутствие культуры. Бескультурье, дикость! Культурный человек такого никогда не сделает!"

 

Разрушенный собор Св.Петра (источник)

Культура — новое для меня слово, значит, нечто мало еще понятное, но делающее человека человечным. Но почему нельзя защитить то, что свято, что дорого сердцу, почему жизнь, добро, красота так беззащитны?

Но под оккупацией защищенности не было вообще. Наоборот — только росли угрозы для жизни, только усиливалась беззащитность. В Московском предместье Риги большой квартал города был освобожден от жильцов, обнесен колючей проволокой, по углам стояли караульные вышки. Это было Гетто для тех, кто должен был быть уничтожен. Туда сгоняли всех евреев, цыган и вообще неугодных. Все семьи разделяли, отдельно содержали мужчин, отдельно женщин, отдельно детей. И по ночам было хорошо слышно, как работает в пригородном лесу Бикерниеки пулемет. Это расстреливали узников Гетто, методично, планомерно, неотступно. После очищения Гетто от этих обитателей оно предназначалось для всех славянских народностей. А потом — та же участь, смерть в общей яме. Значит, это ожидало и нас.

Прибалтику оккупационные власти вообще считали своей исконной землей — "Северной территорией". А раз это Германия, то здесь имеет право жить только "чистая раса". Все "нечистые", к которым относились не только евреи и цыгане, но и все славянские народы, должны были быть уничтожены. Поэтому планы немцев были далеко идущими.

Жуткие изменения были во всем. Мне с сестрой [2], старше меня на три года, мать [3] иногда разрешала выходить во двор и там поиграть. Двор был закрыт со всех сторон домами. От улицы отделяло его одноэтажное строение, предназначенное для магазинов, посередине была арка с воротами, а сбоку от них — калитка. Детей, кроме нас в доме, шестиэтажном и многоквартирном, не было. Да и многие жильцы уехали в Германию, бросив здесь свои квартиры. Мы тихо, без лишнего шума и озорства, обычно чем-то занимались во дворе. Выходить на улицу нам строго запрещалось, да и самим было страшно. Но однажды, в этакий летний, солнечный день сестра стала меня подговаривать выйти на улицу. Ведь во дворе всюду тень, сумрачно от стен домов. Хочется на солнце. Да и ничего не будет, дойдем только до угла и затем — обратно. Я согласился. На улице было на самом деле светло, тепло, приятно грело солнце, но как только мы вышли, держась за руки, на тротуар, то увидели, что нам навстречу идет группа подростков, лет так 12–14, одетая вся в коричневые рубашки и с красными повязками на рукаве, где на белом круглом фоне — черная свастика. Я уже знал, что это гитлерюгенд, члены их молодежной организации. Вижу, что в центре группы идет парень, ростом выше других и, видимо, старше, размахивает руками и бьет кулаком правой руки себя по левой ладони. Явно хочет кого-то ударить. Я так надеялся в этот момент, что они пройдут мимо. Но нет, он поворачивается к нам, подходит к сестре и с размаху, со всей силой бьет ее кулаком по лицу. Она схватилась руками за лицо, и мы вбежали в подъезд соседнего дома, забились в дальний угол темного коридора. Сестра разрыдалась от потрясения, боли и обиды. Меня трясло от возмущения, гнева, бессильной злости. Как же это возможно — бить девочку?! И за что?! Это же подло, низко! Я знал, что на девочку, на женщину вообще нельзя поднимать руку. А тут они старше, сильнее — и так унизить, обидеть девочку! Они облечены властью, им все можно, они гордятся быть жестокими, но это варварски, бесчеловечно, бескультурно! Это слово — "бескультурно" само собой у меня возникло в сознании.

Об этом случае мы дома ничего не сказали, так настаивала сестра, и так мы договорились. Но было одно происшествие, которое не только пришлось обсуждать, но и делать выводы. Выходить на улицу, даже в первый год оккупации, было опасно. Хотя просто так на улицах людей не задерживали и на работы в Германию не отправляли. Это было потом. Но было многое, о чем тихо, тайком, где-то встретившись, люди друг другу шептали: о Гетто, о расстрелах, о концлагере в Саласпилсе с газовой камерой… Ходили слухи и о том, что офицеры, встречая на улице детей, угощают их отравленными конфетами. И дети потом умирают. И не было известно, верить в это или нет, но какие-то случаи будто бы были. Нас, детей, родители об этом строго предупреждали.

И надо же такому случиться — когда мы с сестрой и отцом однажды вышли на улицу прогуляться и были еще совсем недалеко от своего дома, обогнал нас быстрым шагом молодой офицер. Пройдя немного вперед, он вдруг резко повернулся к нам, достал из кармана галифе круглую жестяную коробку с конфетами и, обращаясь к отцу, сказал, конечно же, по-немецки: "Разрешите угостить девочку конфетой", и, не дожидаясь ответа, открывает коробку и протягивает ее сестре. Что тут делать?! Не брать, отказаться — офицер оскорбится, неизвестно какие еще могут быть неприятности. Брать? А вдруг они на самом деле отравлены? Но сестра решительно взяла и сделала жест рукой, что берет ту зеленую карамельку в рот. Офицер довольно улыбнулся и зашагал дальше.

Мы же быстро вернулись домой. Там сразу, в великом волнении, отец спросил сестру: "Ну что же, съела?!" А она разжимает свой кулачок, где зажата липкая карамелька, и говорит: "Нет, она здесь". Ведь ребенок, сестре тогда было восемь лет, но уже сумела обмануть офицера, сделав только вид, что берет конфету в рот.

Этот случай всей семьей вместе обсуждался, и не раз. Действительно, ведь карамелька могла быть отравленной. А может, и нет? Сестра спаслась своей смекалкой. А может быть, проявила опасливую глупость? А как было на самом деле? Неизвестно. Я говорил отцу, что этот офицер был вежлив, чисто одет, улыбался, может быть, он был хорошим человеком, культурным? Отец решительно протестовал. "Нет! — он сказал, — культурными их никак назвать нельзя. Был бы он культурным, он бы лучше согласился быть наказанным, даже расстрелянным, чем участвовать в таких злодеяниях, что они творят. Он просто цивилизован. Просто обучен определенным правилам поведения. А внутри что? Ты ведь видел, какие они делают разрушения! Цивилизованные варвары! Культурность и цивилизованность — совсем разные понятия. Это ты запомни! Цивилизованность — это приученность вести себя соответственно правилам той среды, где человек находится, а внутри у него может оставаться зверь". Тут для меня было многое, о чем подумать.

Немецкие солдаты и взятые в плен жители Риги, 1 июля 1941 года (источник)

С этой конфеткой так и осталось навсегда непонятным, была ли смертельная опасность или нет. Но вскоре мне пришлось видеть случаи поистине трагические.

Мы с мамой возвращались домой с какого-то далекого учреждения, которое надо было посетить. Дорога шла вдоль городского канала в парковой зоне города, где, если бы не война, было бы красиво. Кругом аллеи кленов, каштанов. Когда-то в этом канале плавали лебеди. Теперь их там не было. Аллея закруглялась, согласно изгибу канала, а рядом с ней была улица, тоже закругляющаяся. Вскоре я увидел, что по аллее идет нам навстречу полицай, человек в черной форме с черным карабином наперевес. Озадачился, к чему бы это, и глянул на дорогу. И тут увидел, что по улице совершенно тихо, без единого голоса и шума, движется колонна людей. Я сразу понял, что это военнопленные. Смотреть по сторонам было запрещено, но я украдкой поглядел и с ужасом увидел, как измучены эти люди, многие ранены, чем-то забинтованы, одежда у многих рваная, некоторые босые. Одного раненого, не способного самостоятельно идти, почти несли по бокам двое других. Видел людей в морской форме. Все измученные, слабые, видно, что голодные.

Концлагерь военнопленных на Рижском вагоностроительном заводе. 1941 год

 

Концлагерь для военнопленных Шталаг-350. Ул.Пернавас 25/29

Первый полицай прошел мимо нас, следующего за поворотом дороги еще не было видно. И тут женщина, идущая впереди нас по аллее, так же как и мы небогато одетая, понятно, что латышка, быстро оглянулась на прошедшего мимо полицая, выхватила из торбы буханку хлеба, какой нам продавали по карточкам, черного, испеченного в форме, и бросила его в колонну пленных. Там десятки рук мгновенно этот хлеб расхватали по кускам, и он тут же исчез. Но тот самый первый полицай, наверно, боковым зрением заметил шевеление в колонне, вернулся назад, прошел мимо нас, и, все поняв, подошел к женщине, взял ее за плечо и без слов толкнул в эту колонну. Она пыталась увернуться, убежать, но он наставил на нее дуло своего карабина, и она подчинилась, зашагала рядом с нашими солдатами.

Ожидала ее судьба этих людей, пытки, лагеря, расстрелы. За человеческое сострадание заплатила она своей жизнью. А ведь дома, я так хорошо это чувствовал, ожидали ее, наверное, дети.

Ворота рижского гетто

Мне пришлось видеть и в буквальном смысле колонну смерти, как жителей Гетто гнали на расстрел. Это было уже летом 1944 года, когда приближался фронт и по ночам мы слышали непрерывный гул канонады. Водопровод в городе уже давно не работал. Мама со мной ходила почти каждый день к колонке за водой. Мама — с ведром, я — с бидоном. Там, у колонки, всегда стояла длинная очередь. Но была полная тишина. Разговаривать было нельзя, оглядываться нельзя, смотреть по сторонам нельзя. Все в полном молчании. За очередью всегда наблюдал жандарм, с автоматом на груди, стоя на широко расставленных ногах. Смотреть на него тоже было запрещено. Дождавшись своей очереди и набрав воды, мы молча шли домой. Надо было пройти два квартала. Никакого транспорта на улице не было. Тишина. Но тут я стал слышать все усиливающийся шорох. И шорох приближался. Что это? Смотреть по сторонам нельзя. Но я увидел, что по мостовой, навстречу нам, движется масса совершенно молчащих людей, колонна, сбитая совсем тесно, никакого интервала между людьми не было — плечо к плечу, грудь к спине впереди идущего. Большого шага сделать они не могли. Шли медленно, волоча ноги по булыжникам улицы. Все без верхней одежды, без обуви, большинство босые, у некоторых ноги обмотаны какими-то тряпками. И, двигаясь в ногу, они создавали тот жуткий шорох. В колонне видел я и женщин и мужчин, стариков. Все в каком-то невообразимом нижнем белье, в тряпках. Сбитая, сплошная масса медленно движущихся тел, и конца колонны не видно, их очень много. В первом ряду колонны я увидел женщину, уже немолодую, с седыми волосами, и, глянув на нее, я заметил, что и она смотрит на меня. Наши взгляды встретились. Столько боли, горя, страха, безысходности в этих глазах! И они бессловесно мне говорили: "Ты, мальчик, возможно, еще будешь жить, а меня сегодня расстреляют…"

Ведут колонну евреев. Рига, 1941 год

Но тут я увидел, что на другой стороне колонны, обгоняя ее ход, показался мотоцикл с коляской, в ней сидел офицер, на черной фуражке которого ясно был виден знак белого черепа с костями. Я посмотрел на него, силясь понять, неужели ему не жалко этих измученных людей? Но в ту долю секунды, что я смотрел в его глаза, я там не увидел ничего, кроме пустоты и холодного равнодушия. Офицер поглядывал по сторонам, и тут он глянул на меня и увидел, что я смотрю на него. И был миг, когда мы смотрели в глаза друг другу. Но ведь нельзя смотреть на конвоирующих, на часовых, на жандармов! Тем более было запрещено смотреть на колонны пленных или осужденных. Если смотришь, значит, сочувствуешь, значит, ты с ними заодно, следовательно, и ты подлежишь уничтожению. Момент был опаснейший! Мать, не глядя на нас, это почувствовала. Сильно сжала мне руку и увлекла в переулок.

Окольным путем мы вернулись домой. Я был безмерно потрясен. Я подошел к постели отца. Отец болел какой-то нервной болезнью, на его руках были большие красные пятна. Но отец и так давно не выходил на улицу. Ибо мужчин прямо с улицы отправляли на вокзал, где всегда стоял готовый эшелон для транспортировки людей на работы в Германию. Женщин же с малым ребенком не трогали.

Я рассказал отцу все, что мы видели. Отец сказал: "Вот видишь, вначале уничтожают культуру, святыни народа, его памятники, а потом уничтожают и сам народ". И сказал фразу, которую я запомнил навсегда, фразу, сказанную идеологом фашизма Розенбергом, что нужно уничтожить памятники народа, чтобы народ перестал существовать. "Это теперь и происходит, — продолжал отец, — ибо культура уже потрясена. Помнишь, ты видел, как женщину толкнули в колонну пленных только за то, что бросила им буханку хлеба. У них порушено все святое, все человеческое. А что есть культура в самой своей основе, думал ли ты об этом? Это есть отношение ко всему, что суще в мире, что живет, что создано для блага, — по-матерински, как мать заботится о детях. Пойми это очень хорошо!"

Опасностей кругом было множество, и они были реальны. Но и само небо, пространство, стены домов, булыжники мостовых были как бы насыщены страхом, угрозами, смертью.

В той ситуации, какая господствовала под оккупацией, были только две перспективы на день завтрашний: или поддаться всем репрессиям и идти к гибели, или бороться, хотя это особенно опасно. Моя семья выбрала последнее — участвовала в антифашистском подполье. И так помогла многим спастись, и мы спаслись.

Наш город был освобожден раньше, чем гитлеровское командование предполагало. Советские войска осенью 1944 года совершили очень удачный прорыв и вышли к Балтийскому морю у литовского города Клайпеда. Тем самым вся группировка вражеских войск "Север" была отрезана от основных сил и самой Германии. Им оставалось отступать в Курземе, это западная часть Латвии, где еще были морские порты, и надеяться морем уйти в Германию. Но Гитлер приказал: если придется оставить Ригу, то все население эвакуировать в Германию, а город превратить в пустыню. Но как эвакуировать, если в рижском порту кораблей, способных ходить по морю, уже не осталось? Поэтому людей сгоняли на старые, неисправные сухогрузы, на буксире оттаскивали их в центр Рижского залива и топили. Приказ был выполнен.

Взорванные немцами мосты через Даугаву и набережная Риги. Октябрь 1944 год

Весь город был подготовлен к полному уничтожению. Каждый второй дом был заминирован. Каждый второй потому, что экономили взрывчатку, рассчитывая, что если при сплошной застройке зданий, как это строилось в девятнадцатом и начале двадцатого века, один дом рушится, то он разрушит и соседний. Но наша разведка все эти планы знала, и Ригу освободили на два дня раньше, чем весь город должен был взорваться.

Бои за освобождение Риги. Переправа советских войск. 12 октября 1944 год

Бои за Ригу. 12 октября 1944 год

Вошли в Ригу наши войска там, где вражеских укреплений не было, не по главным магистральным путям, а переправились на плотах и амфибиях через озера, окружающие город, и оказались позади сил врага, стоящих у укрепленных дорог. У них начались паника. За один день они эвакуировались за реку Даугаву. Мы прятались в своей квартире на четвертом этаже. Считалось, что жителей в городе уже нет. Через окно смотреть было нельзя, но я тайком, слегка отодвинув край занавески, смотрел на улицу и видел, как в сторону мостов идут бесконечной чередой грузовики. 13 октября 1944 года город был освобожден, хотя из Задвинья вражеская тяжелая артиллерия всю ночь вела обстрел города. Утром мы уже видели на улице наши войска. Но у нас перед домом зияла громадная яма от ночного обстрела фугасами.

Мы увидели на улице саперов, ходящих вдоль домов с поисковой рамкой в руках и в наушниках. Вскоре у каждого дома появились колышки с фанеркой и надписью: "Разминировано" или "Мин нет". И ведь ни один дом не взорвался! Позже отец мне говорил: "Вот это и есть истинная защита жизни и культуры. Им ведь проще было войти в город, когда никто не сопротивляется, когда город в руинах и враг ушел. А ведь пожертвовали тысячи своих жизней, чтобы спасти людей, еще прятавшихся в своих домах, подвалах, погребах, спасти памятники архитектуры, музеи, церкви". Таким же образом, но уже позже, наши войска спасли старинный польский город Краков с уникальной архитектурой, тоже освободив его за два дня до взрыва. Во время оккупации никаких контактов с иными людьми, семьями, где можно было бы обсуждать тревожащие вопросы, проблемы, слышать разные мнения, иметь было просто немыслимо. Но после освобождения сразу исчезла, все годы оккупации висевшая над городом, пелена страха и опасности, небо стало небом, солнце — солнцем.

Встреча освободителей. Рига, 1944 год

***

Уже в конце сороковых, в начале пятидесятых годов я стал бывать в семьях своих одноклассников. С 1951 года я учился в художественной средней школе имени Яна Розенталя. Круг общения стал шире. В 1954 году удалось побывать в семье замечательного латышского поэта, писателя, общественного деятеля Рихарда Яковлевича Рудзитиса [4]. Он имел обычай всегда настаивать на вопросах. Считал, что именно вопросы вскрывают образ мышления человека, а не ответы, которые можно где-то прочесть или от кого-то услышать. Когда нас познакомили, он поинтересовался, какие у меня есть вопросы?

Я спросил о том, что меня с детства так беспокоит. Рассказал обо всех тех бесчеловечных жестокостях, что пришлось видеть во время войны и особенно о потрясшем меня сожженном соборе, об обугленном распятии Христа. Он ответил, что разрушений и жертв было гораздо больше, невыразимо больше, всего и не счесть.

"А что же делать? — спросил я, — с этим злом невозможно смириться!"

"Во-первых, — ответил он, — надо защитить человеческую душу. Ибо, прежде чем поднять руку на другого человека, преступник уже убил сам в себе свою душу, свою совесть, свое сострадание. Но так как зло на свете столь многочисленно, то защищать культуру, все, что питает, растит, развивает душу человеческую, надо всемирными мерами, международными законами и правилами. Была бы Всемирная Лига Культуры, можно было бы этого добиваться".

Рихард Яковлевич Рудзитис

О такой организации я раньше ничего не слышал. Я спросил, что это за учреждение?

"Я объясню вам просто, — сказал Рихард Яковлевич, — есть Союз художников, это вам понятно. Есть Союз писателей. Есть Союз журналистов и так далее. Но они между собой не связаны, каждый в отдельности борется за свои интересы. Иногда и конфликтуют между собой. А если объединить всех во всех странах мира, всех, кто стоит за Культуру — государственные учреждения, общества, и организации, и личности, и всем вместе ставить общие, согласованные, единые цели, то ведь это сила! Это голос миллионов людей культуры всех стран, и людей очень влиятельных! Вот это и есть Всемирная Лига Культуры. Тогда можно было бы требовать сохранения мира, сохранения жизни, сохранения всех ценностей культуры. Лигу Культуры организовал Николай Константинович Рерих [5], великий художник. Организовал в Нью-Йорке, еще до Второй мировой войны, когда она реально назревала. Но далеко не все страны мира вошли в эту Лигу. Именно Николай Рерих больше всех ратовал за защиту культуры. Вам надо многое узнать, — сказал Рихард Яковлевич, — многое прочесть, тогда вы лучше поймете, что же нам делать".

Я стал читать монографии о Николае Рерихе, его статьи и книги, знакомиться с его творчеством, картинами. Я узнал, что еще в самом начале двадцатого века этот художник совершил творческую поездку по более чем сорока древним городам России и Прибалтики. Писал этюды и знакомился с состоянием памятников истории, архитектуры. И уже тогда сетовал о запущенном их состоянии. Видел, что безвозвратно исчезает то, что создавалось творческим трудом и чувством красоты наших предков. Уже тогда понимал, что нужны государственные меры по защите всего этого.

А в Первую мировую войну он был свидетелем разрушений еще больших, как в России, так и во всех государствах, втянутых в войну. Тяжело он переживал потерю таких мировых ценностей культуры, как Реймсский собор. Кстати — в 1903 году он путешествовал по Латвии, бывал в том же соборе Святого Петра в Риге, который я видел в таком разрушенном виде. Что бы он тогда сказал об этом?!

Потрясенный всем, что происходит, Рерих обратился с письмами к Верховному командованию русских войск, к главам Франции и США с призывом защитить культурное достояние человечества. Художник нарисовал плакат, размножил его и разослал в разные учреждения, в том числе в части воюющей русской армии. На плакате был изображен немецкий кайзер Вильгельм — "Враг рода человеческого", этакое чудовище, пожирающее жизни и культуру человечества.

Н.К.Рерих. Враг рода человеческого (плакат). 1915

Необходимость международного соглашения о защите культуры, наподобие Международного Красного Креста, который защищает жизни человеческие, Рерих осознал уже в 1904 году, во время Русско-японской войны. Чувствовалось, что назревают и новые конфликты.

Н.К.Рерих. Зарево. 1914

В 1929 году, после своей Центрально-Азиатской экспедиции 1923—1928 гг., Николай Рерих опубликовал проект международного соглашения о неприкосновенности и нейтральности всех объектов культуры, науки и образования во время вооруженных конфликтов. Юридически оформили Пакт Рериха доктор международного права и политических наук Парижского университета Георгий Шклявер [6] и профессор Жоффр-де ла Прадель [7].

Пакт Рериха — это буквально Красный Крест Культуры. Международного соглашения о нейтральности объектов здравоохранения, больниц, транспортов с ранеными добился швейцарец Анри Дюнан, увидевший безмерное море человеческих страданий — многие тысячи убитых и раненых, брошенных умирать на поле боя после битвы под Сольферино, во время австро-итало-французской войны в середине девятнадцатого века. Соглашение о Международном Красном Кресте, после 17 лет борьбы за это, подписало большинство стран. А ведь Пакт Рериха должен бы иметь преимущество, ибо он защищает именно то, что человека делает человеком, воспитывает в нем гуманизм, уважение к другому, понимание духовных ценностей каждого народа. А это и является путем к достижению мира.

За этот вклад в дело мира Парижский университет в том же 1929 году выдвинул кандидатуру Николая Рериха на Нобелевскую премию мира. Но она не была присуждена ему по политическим мотивам, так как он — русский, а ко всему русскому тогда в Западном мире отношение было явно отрицательное.

В 1931 году в Брюгге, в Бельгии, состоялась первая международная конференция, посвященная Пакту Рериха. На ней было сформулировано понятие о мировых культурных ценностях и прозвучал призыв ко всем странам мира присоединиться к идее охраны Культуры. Тогда же Николай Рерих предложил один день в году отмечать как международный день Культуры.

В августе 1932 года, тоже в Брюгге, последовала вторая международная конференция, посвященная инициативе Николая Рериха.

Группа делегатов Второй международной конференции, посвящённой Пакту Рериха на ступенях здания Муниципалитета г. Брюгге. 7 августа 1932 г. (источник)

А затем в 1933 году, в Вашингтоне, состоялась третья, завершающая конференция, подготовившая Пакт Рериха к подписанию на уровне государств. На этой конференции прозвучал призыв ко всем странам мира присоединиться к Пакту. По сути дела, это был призыв духовной истины, гуманизма и великой заботы о будущем, ко всем народам мира — согласиться с перспективой мирной жизни для всего человечества. Идею Рериха принимали и поддерживали многие выдающиеся личности того времени, среди них Ромен Роллан, Бернард Шоу, Рабиндранат Тагор, Томас Манн, Альберт Эйнштейн, Герберт Уэллс, король Бельгии Альберт и другие. В ряде стран были организованы Комитеты Пакта Рериха — в Нью-Йорке, Париже, Брюгге, Брюсселе, Харбине и в ряде других.

Здание Фонда Рериха им. короля Бельгии Альберта в Брюгге. Открытка издательства "Himalayan Roerich Society" (источник)

И, наконец, 15 апреля 1935 года в Вашингтоне, в Белом Доме, при активном участии президента США Франклина Рузвельта [8], Пакт Рериха был торжественно подписан двадцатью одним государством Американского континента. Этот день был отмечен как великий праздник культуры. Было разослано воззвание ко всем государствам мира подписать Пакт. Опознавательным знаком подлежащих охране объектов культуры было принято предложенное Николаем Рерихом Знамя Мира. Во многих странах выдающимися деятелями культуры были организованы общества, главной целью которых было распространение идей Пакта Рериха, Мира через Культуру, и борьба за присоединение к этому международному соглашению своих стран.

Подписание Пакта Рериха. Вашингтон. Белый Дом. 15 апреля 1935 год

ЗНАМЯ МИРА РЕРИХА. Статья Р.Рудзитиса из газеты "Для Вас" №13. Латвия, 23 марта 1935 (источник)

Рихард Яковлевич Рудзитис рассказывал мне о Знамени Мира. Здесь на белом фоне три соприкасающиеся окружности пурпурно-амарантового цвета в такого же цвета большом кольце. Это очень древний знак, почитаемый многими народами и обладающий многими значениями. Самые популярные из них — это искусство, наука и религия в общем круге культуры, или — прошлое, настоящее и будущее культурных достижений в кругу вечности, вечности устремления человечества к знанию, творчеству, духовному восхождению.

Н.К.Рерих. Пакт Культуры. Знамя Мира. 1931

Мир через Культуру, Pax per Cultura, как это звучит на латыни, есть единственный и вовсе не утопический путь к реальному миру. Только в условиях мира может развиваться истинное, прекрасное творчество, воплощаться высокие гуманистические идеи, создаваться эпохи расцвета жизни народов. Такие эпохи в истории человечества были, но, увы, краткосрочные. Их прерывали войны.

Н.К.Рерих. Санкта Протектрис. (Святая Покровительница).1933

Ведь через что утверждать, укреплять, удерживать мир? Через взаимные угрозы, через гонку вооружений, через внушение ужаса всемирной ядерной войны? Все это было и приводило к новым войнам. А культура — она прекрасна у каждого народа, жизнь дорога каждому, и делясь лучшим, что есть у каждого, выковывается взаимопонимание и сближение сознания народов. Иного пути нет.

Чем больше я читал, узнавал о деятельности Николая Рериха, тем больше я стал чувствовать, что он болел за все происходящее в мире, ужасался всем бедствиям, трагедиям, разрушениям, наподобие того, как и мои близкие ужасались во время войны, только сильнее, глубже. Явно чувствовалось, что его начинания продиктованы искренним желанием помочь, улучшить, спасти. Чувствовалось сугубо человечное отношение ко всему, как к родному. В нем напрочь отсутствовало то, что нередко встречается в людях — равнодушное отношение к чужим бедам, выраженное формулой безучастности: "Это его проблема…" Он несомненно был человеком великого сердца, ведь ратовал за все, что ведет человечество к лучшему, к развитию его сознания, к духовному творчеству, поверх различия народностей и рас. В беседах с Рихардом Рудзитисом выяснялось многое, но возникали и новые вопросы и проблемы. Ведь что получается — выдвинуты великие идеи, многими государствами подписан Пакт охраны культуры, путь к миру и взаимному уважению ясен, но почему так медленно все это входит в жизнь? Ведь что творилось во время Второй мировой войны! И что же тут делать?

"Сознание людей очень медленно повышается. Очень трудно все новое, положительное входит в сознание. Но все-таки все труды не напрасны, — говорил Рихард Яковлевич. — Все-таки изменения к лучшему есть. Надо продолжать борьбу, надо поднимать сознание людей, надо, где только можно, разъяснять смысл культуры, что есть подлинная литература, поэзия, музыка, живопись, какое значение имеют памятники города, его архитектура. Надо самому стать культурным человеком, чтобы тогда нести это сознание и другим. И очень действенный способ культурного просвещения, — продолжал Рихард Яковлевич, — это музеи, где люди могут видеть достижения культуры, говорящие о своих создателях, сохраняющие атмосферу их идей и образ их мышления. Вот — надо готовиться к созданию Музея Рериха, собирать все, что может быть экспонатами для него". <...>

С.Н.Рерих. Портрет академика Н.К.Рериха, 1937 год

***

В августе 1957 года в Россию вернулся старший сын Рерихов — Юрий Николаевич [9]. Я был в это время в Москве, приезжал на VI Международный фестиваль молодежи и студентов. И мне удалось встретиться с ним. 4 сентября 1957 года вместе с Рихардом Рудзитисом и его старшей дочерью Гунтой [10] мы были у него, в новой квартире, только что полученной им в новом доме на Ленинском проспекте. Встреча была чрезвычайно значительной. Очень многое в этой продолжительной беседе с ним выяснилось и определилось. Столь прекрасного человека, столь культурного, образованного, таких широких знаний я никогда еще не встречал. Прекрасной русской речью он рассказывал обо всем, что происходит в мире, культуре, науке. Уже в начале беседы из его уст я услышал словесное завещание Николая Рериха: "Все картины передать безвозмездно Родине, а часть картин — городу, близлежащему к Алтаю". Большую коллекцию картин отца Юрий Николаевич привез из Индии. Впоследствии он передал их государству, и 60 полотен достались Новосибирску. В беседе чувствовалась его истинная любовь к России, русскому народу, русской культуре. И особое отношение он проявлял к Сибири и Алтаю. Сам он хотел бы жить и работать там. Высоко ценил стойкий характер и героизм сибиряков. Рассказывал о красоте природы Сибири и Алтайских гор. И советовал мне, после окончания Академии художеств, переселиться на Алтай.

Во всем его облике чувствовались величайшие знания, эрудиция, понимание сути явлений жизни, культуры, политики. Я видел — передо мной истинный ученый. И когда заходила речь о творчестве, о совершенствовании сознания, о духовном росте, он всегда подчеркивал, что "путь только через науку".

Юрий Николаевич Рерих. Москва 1958–1960

Юрий Николаевич поведал нам очень многое, что происходит в мире в области культуры. Он только что приехал из Индии, бывал в столицах многих стран. Рассказывал о продолжении вхождения в жизнь Пакта Рериха. Так в 1949 году на конференции ЮНЕСКО было решено начать работу по подготовке международного соглашения для всего мира, всех государств об охране памятников культуры. А в 1950 году комитет Пакта Рериха в Нью-Йорке передал всю документацию по Пакту и по истории его продвижения директору ЮНЕСКО Торезу Бодэ.

И дальше специальная комиссия ЮНЕСКО разработала проект соглашения, который был вынесен для рассмотрения на конференции ООН по вопросам образования, науки и культуры. Конференция проходила с 21 апреля по 14 мая 1954 года в Гааге. И она приняла Международную конвенцию о защите культурных ценностей в случае вооруженного конфликта. В ее основу легли положения и идеи Николая Рериха. Была принята его идея, что все национальные ценности культуры являются неотъемлемыми ценностями всего человечества. Требование его о проведении тщательного учета и регистрации всех мировых памятников и объектов культуры было поручено ЮНЕСКО. Но из названия этой конвенции было убрано имя Рериха, и опознавательный символ защиты культуры — Знамя Мира — был заменен на сугубо технический знак. Это все произошло, как объяснял Юрий Николаевич, из-за обострения в ту эпоху политических разногласий между двумя идеологическими лагерями в мире. Именно тогда началась "холодная война". И многим представителям Западного мира не хотелось, чтобы там фигурировало имя русского человека. Гаагскую конвенцию подписало тогда 37 стран, в том числе СССР и все социалистические государства.

После тех первых встреч с Юрием Николаевичем Рихард Рудзитис встречался с сыном Николая Рериха еще много раз.

Из тех бесед, из тех мыслей становилось ясно, что именно на Россию, именно на Сибирь и Алтай возлагаются самые большие надежды на развитие культуры. Здесь чистая природа, здесь широкие просторы, здесь прекрасные, талантливые, мыслящие люди. И для развития культуры очень значительно образование музея, который бы нес все жизненные идеи духовного воспитания, развития, возрождения людей через красоту, искусство, поэзию — все то, что возвышает человеческое сознание. Ведь недостаточно только международных соглашений, сам народ должен осознать, почувствовать благодетельность мира прекрасного.

При последующих моих встречах, беседах с Рихардом Рудзитисом стала убежденно вырисовываться мысль, что именно на Алтае желательно создание такого музея. И для него надо активно собирать все материалы, которые могут быть экспонатами.

Потому что идею о служении культуре, о патриотизме надо нести народу убедительно, вещественно доказуемо, документально, чтобы внедрилось понимание, что подвиг ради культуры — один из величайших подвигов, что это не только слова, но посвящение этому всех своих трудов и всей жизни. Чего, например, стоит тот факт, и что должны знать люди, что в завещании Николай Рерих велел все свои картины безвозмездно принести в дар России. В сознании идея музея Николая Рериха на Алтае уже жила, и ради нее собирались все статьи, появляющиеся в газетах, журналах и книгах, все книги, и приобретались они по несколько экземпляров, этим поискам посвящались дни, недели, поездки в другие города...

Н.К.Рерих. Странник Светлого Града. 1933 

***

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Цесюлевич Роман Станиславович (1905–1987), специалист в области латыни и древнегреческого, доцент Государственного университета Латвии, поэт, пишущий на латыни.

[2] Цесюлевич Ирена Романовна (1934–1996), мастер молочной промышленности, директор Института повышения квалификации учителей школ профтехобразования.

[3] Цесюлевич Ванда Антоновна (1906–1986), педагог, учитель русского и латышского языков.

[4] Рудзитис Рихард Яковлевич (1898–1960), латышский поэт, писатель, философ, общественный деятель, председатель Латвийского общества Рериха в 1936–1960 гг.

[5] Рерих Николай Константинович (1874–1947), великий русский художник, ученый, философ, писатель, путешественник, общественный деятель, борец за мир и культуру.

[6] Шклявер Георгий Гаврилович (ум. 1970), юрист, профессор международного права Парижского университета, с 1929 г. генеральный секретарь Европейского центра при Музее Рериха в Нью-Йорке.

[7] Альберт Жоффр де Ла Прадель, профессор Парижского университета.

[8] Франклин Делано Рузвельт (1882–1945), американский государственный деятель, 32-ой президент США.

[9] Рерих Юрий Николаевич (1902–1960), старший сын Елены Ивановны и Николая Константиновича Рерихов, ученый-востоковед и лингвист, директор Института Гималайских исследований "Урусвати".

[10] Рудзите Гунта Рихардовна (р.1933), старшая дочь Рихарда Рудзитиса, филолог, искусствовед, писатель, председатель Латвийского общества Рериха.

***

 

Более подробно узнать о книге и заказать её можно на сайте издательства.

Стоимость книги: 130 рублей (без почтовых расходов).

***

ЕЩЁ ПО ТЕМЕ

Мария Скачкова: "Там, где Культура, там и Мир"

Век построения Новой Культуры

Зажигающий сердца. Николай Рерих

Культура как новая мировая идеология

Светлана Саполева: "Там, где Культура, там и мир"

Государственная культурная политика: дефиниция культуры

В фокусе борьбы — культура

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...