< Март 2017 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31    
Подписка rss
Поиск Поиск
Геополитическая борьба и технологии подрыва несиловых оснований государственности

07 сентября 2016 года
Закладки

От редакции "Россия навсегда": Автор Вардан Эрнестович Багдасарян — д.и.н., проф., зам. главы Центра научной политической мысли и идеологии.

Глава из книги: Ценностные основания государственной политики: учебное пособие / В. Э. Багдасарян. — Москва: ИИУ МГОУ, 2016.

***

Технология государственной деконструкции — сложный многокомпонентный процесс. По отношению к нему в литературе используется понятие "молекулярная агрессия". Государственность, сообразно с новыми технологиями, не демонтируется лобовой атакой, а кропотливо подтачивается изнутри.

Ликвидация института государства при непосредственном силовом воздействии на него ещё не означает гибели государственности. При высоком потенциале жизнеспособности общества и человека разрушенные институты власти будут восстановлены. Так, собственно, не раз исторически и происходило (в т. ч. в истории России). Но если поражены окажутся общество и человек, то властные институты, при всем их техническом совершенстве, будут обречены. Лишившись базовых оснований своего существования, источников жизненной силы, страна "усохнет". Это будет уже не институциональный кризис, а гибель в своём цивилизационно-органическом смысле. Следовательно, если ставится цель разрушения соответствующей страны, более эффективно данная задача может быть решена при опосредованном воздействии через подрыв её фундаментных оснований.

Высокого витального потенциала общества (как целостного организма) и человека (как персонифицированного субъекта) для обеспечения жизнеспособности страны, впрочем, недостаточно. Необходимо ещё наличие гармоничных связей между всеми компонентами государственности. К таковым, в частности, относятся: традиции, религиозные нормы, единые этнокультурные идентификаторы, интеграторы центрорегиональных отношений, наука, образование и т.д. Именно эти связующие механизмы являются государственническими скрепами. Соответственно этому в противоположной постановке технологической моделью уничтожения государственности является разрушение указанных скреп. Дезинтегрированные элементы государственной системы, предоставленные каждый себе, существовать априори не способны. Разрушение института государства через: а) подрыв его фундамента и б) подрыв государственнических скреп составляет новую технологическую модель геополитического соперничества.

Прямая силовая мощь государства не есть показатель его жизнеспособности. Многие великие империи прошлого в одночасье перестали существовать, не сумев совладать с внутренними деструктивными процессами. Крушение СССР, одного из самых сильных в военном и специальном отношении государств, далеко не единственный пример такого рода.

Классический алгоритм саморазрушения государственности представляет исторический опыт Римской империи. Надлом несиловых оснований государственности, пришедшийся на апогей военного могущества, хронологически предшествовал кризису государственных институтов. Первоначально римский имперский организм разложился духовно, и только затем территория империи стала предметом раздела внешними противниками и внутренними сепаратистами. Сравнительный исторический анализ гибели империй позволяет утверждать, что фаза разложения несиловых оснований является универсальным этапом дезинтеграции любой государственности. Не было обнаружено ни одного (!) случая, когда бы государство перестало существовать исключительно по причине институционального кризиса при наличии здорового народного фундамента.

В соответствии с расширением знаний об обществе возникло понимание, что усиление и ослабление неинституциональных основ государственности лежит в поле управленческого воздействия. Государство, означает полученный вывод, при целевом разрушении этого фундамента может быть уничтожено без применения военной силы.

В своё время видный французский экономический обозреватель Эдмон Тери рассматривал возрастание государственной мощи как производную от трёх базовых факторов: 1) прироста коренного населения; 2) увеличения промышленной и сельскохозяйственной продукции; 3) средств, которые государство может вложить в народное образование и национальную оборону. Казалось бы, всё правильно, указанные параметры — демография, экономика в её аграрном и индустриальном секторах, обороноспособность и образование, действительно, могут рассматриваться в качестве основных индикаторов успешности государства.

Но Российская империя по перечисленным индикаторам (за исключением удельного веса средств, выделяемых на народное образование) занимала одно из лидирующих положений в мире. Сам Э.Тери писал о России как об однозначно грядущем мировом лидере. Его труд "Россия в 1914 году" был написан по заказу французского правительства об исследовании влияния "реформ и железнодорожного строительства" на развитие российской экономики. Достаточно сказать, что население России по прогнозам Э.Тери должно было к 1948 г. в 2.5 раза превосходить ту её численность, которую она имеет на сегодняшний день. Примерно такой же прогноз давал Д. И. Менделеев. За период с 1902 по 1914 гг. производство стали в Российской империи возросло на 53.1%, добыча каменного угля — на 79.3%, сбор зерновых — на 22.5%, картофеля — на 31.6%, свёклы — на 42%. "Если у больших европейских народов, — приходил к заключению Э.Тери, — дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 гг., как они шли между 1900 и 1912 гг., то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом, и финансовом отношении"[1].

Однако, несмотря на все блестящие количественные показатели, Российская империя рухнула. Следовательно, обозначенных материальных параметров для обеспечения жизнеспособности государственности недостаточно. Значит, есть нечто, находящееся за фасадом внешних проявлений существования государств, что определяет их жизненный потенциал. Институциональная мощь Советского Союза на закате его существования производила впечатление незыблемости. Иллюзия государственной прочности ввела в заблуждение не только рядовых обывателей, но и многих видных аналитиков. За год до начала перестройки видный американский экономист, один из разработчиков теории конвергенции Дж.-К. Гэлбрейт писал: "Русская система сдаёт экзамен, поскольку в отличие от западной промышленности она полностью использует человеческие ресурсы". Заблуждение на счёт перспектив существования СССР испытывали и многие ведущие советологи, такие как С.Биалер из Колумбийского университета.

"Советского Союза, — утверждал он в 1982 г., — ни сейчас, ни в ближайшие десять лет не коснётся настоящий кризис системы, потому что он является гордым властелином огромных неиспользованных ресурсов, которые могут обеспечить ему политическую и общественную стабильность и позволить пережить даже самые большие трудности" [2, с. 11]

Не верил в возможность скорого распада Советского Союза даже такой опытный стратег американской внешней политики, как Г. Киссинджер. По прошествии многих лет он признавался, что так и не понял рациональных побудительных мотивов, заставивших М. С. Горбачёва идти по пути государственной дезинтеграции.

К началу процесса развала коммунистической системы совокупный военный потенциал ОВД был даже выше потенциала НАТО. Из различных видов вооружений преимущество Северо-атлантического альянса имелось только по количеству боевых вертолётов. Несколько веков назад численного перевеса, возможно, было бы и достаточно для победы над неприятелем. Но ни СССР, ни ОВД уже не существует, а НАТО активно продвигает границы своего распространения на Восток.

На каком же участке "холодной войны" СССР потерпел поражение? Приведённые сравнительные показатели военно-технической оснащённости позволяют констатировать, что гонки вооружений Советский Союз, по меньшей мере, не проиграл. Существует популярная точка зрения, будто бы СССР уступил Западу экономически. Однако при сопоставлении динамики экономических показателей Советского Союза и США легко убедиться, что коммунистическая хозяйственная система не только не проигрывала, но постепенно обходила американскую. Темпы роста в последние десятилетия существования СССР были не столь высоки, как, скажем, в эпоху индустриализации, однако на Западе они имели ещё более низкую интенсивность.

Таким образом, и в экономической гонке Советский Союз не проигрывал. Утверждение разработчика теории гибели цивилизаций П.Кеннеди об "имперском перегреве" как факторе дезинтеграции советской государственности статистически не подтверждается. Экономических ресурсов у СССР было вполне достаточно для поддержания высоких геополитических амбиций, характерных для статуса "мировой империи". Гораздо хуже обстояло дело с духовными ресурсами, готовностью населения к очередному мобилизационному рывку. Поражение Советский Союз потерпел, таким образом, именно в сфере несиловых оснований государственности.

Почему, успешно отразив силовое давление, государственная власть в СССР не нашла средств адекватного реагирования на вызовы несилового воздействия? Причина заключатся в её ментальном несоответствии новым технологическим реалиям ведения "холодной войны". Мышление чиновника было, и остаётся поныне, преимущественно механистическим. Что такое сила в её физическом выражении ему предельно понятно. Соответственно, для отражения силового воздействия он должен аккумулировать такой потенциал, который бы превышал совокупный ресурс, используемый противником. Всё предельно просто. И надо признать, с задачами ресурсной мобилизации советский чиновник блестяще справлялся. Но как быть, если вызов не имеет силового выражения? Адекватная рецептура в чиновничьем арсенале на этот счёт отсутствовала.

К настоящему времени тема несилового изменения государственного строя является для западной литературы хрестоматийной. На предмет деструкции "недемократических режимов" издаются даже учебные пособия. В них описываются модели организации несиловых революций в странах с "ограниченной демократией".

К указанным пособиям относится, в частности, вышедшая в 1993 г. книга Джина Шарпа "От диктатуры к демократии. Концептуальные основы освобождения". Любое государство, рассуждает Дж. Шарп, существует до тех пор, пока не оказывается перекрыт канал его сотрудничества, и соответственно, солидаризации с обществом. Силовой путь воздействия возможности такого перекрытия не предоставляет. Это определяет предпочтение, отдаваемое Дж. Шарпом именно ненасильственному формату борьбы с режимом как стратегически более перспективному. Им приводится широкий перечень рекомендуемых действий ненасильственной освободительной борьбы.

Значение первой войны в Ираке в качестве рубежа перехода к войнам нового типа единодушно отличается большинством описывающих данный феномен экспертов. По отношению к ней был впервые употреблён термин "телевизионная война". За происходящим в Ираке наблюдал по каналам CNN весь мир. "Телевизионные картинки" давались в том виде, какой соответствовал позиции США. Новостные сообщения интерпретировались в ракурсе американского видения. Впервые общественное мнение формировалось целевым образом в масштабах всего мира. Одним из разработчиков модели операции "Буря в пустыне" являлся полковник ВВС США Джон Уорден. Разработанный им подход получил наименование "Операции на основе эффектов".

В дальнейшем этот подход был положен в основу теории сетецентричных войн. Уорден в своей разработке исходил из модели пяти концентрических кругов современного государства. Внутренний круг составляет национальная власть, внешний — вооружённые силы. Уорденская стратегия заключалась в том, что внутренние круги могут быть поражены без столкновения с внешним кольцом. Этот подход определялся как "война изнутри наружу". Одним из приёмов поражения противника рассматривалась технология "стратегического паралича". Она состояла в создании дисбаланса в системе противника, в результате чего он оказывается не способен к оказанию внешнего противодействия. Для этого не нужно военного вторжения, достаточно нанести отдельные точечные удары по её узловым звеньям. Каждая государственная система имеет свои точки уязвимости. Надо, соответственно, их установить и бить по ним целевым образом. Направление разработок Уордена было продолжено американским генералом Дэвидом Дентулой.

Рассмотрение врага как системы вело к переакцентировке внимания от вооружённых сил к другим составляющим государственного устройства. В само военное ведомство стали активно приглашаться, чего не было раньше, представители гуманитарной науки — социологи, этнографы, лингвисты. Первоначально это вызывало противодействие со стороны военных. Но эффективность действий структур, ориентированных на войну нового типа, привело к изменению этого отношения. Основное внимание аналитиков соответствующих служб оказалось сосредоточенно теперь на выявлении сильных и слабых сторон религиозных и этнических систем. Предметом анализа стали, например, этнические страхи. Каждая из систем имеет свои точки уязвимости. Выявить их и целенаправленно на них воздействовать — ключ успеха. Отсутствие непосредственного контакта с противником определялось Лидделом Гартом, офицером ВС Великобритании, в качестве главной характеристики войн нового типа. Отсюда выдвинутая им стратегия "непрямых действий".

Вся история войн шла в направлении возрастания дистантности между противниками. На первом этапе война развёртывалась в режиме прямого физического недистантного противоборства. Второй этап определялся появлением огнестрельного оружия. Третий этап характеризовался развитием средств дальнего поражения (сил стратегического назначения). Ставка в военных стратегиях США как нового геополитического лидера глобального мира, была сделана на ВВС. Концепт "звёздных войн" являлся максимизированным вариантом развития этой парадигмы. Наконец, четвёртый этап определяется парадигмой информационных войн. Война становится не просто дистантной, а виртуальной. Основными объектами воздействия в ней являются коммуникационные каналы (электронное преломление) и создание человека (психологическое преломление). Существенно возрастают требования когнитивного обеспечения войны. От столкновения физических сил войны исторически эволюционировала к столкновению интеллектов. Вначале интеллектуальная составляющая войн выражалась через полководческое искусство. Сегодня речь идёт о войнах сетевых интеллектуальных систем. Показательно в этом отношении название вышедшей в 1996 г. Статьи американского адмирала Уильяма Оуэнса "Появление системы систем США". Слияние растущих способностей непрерывно собирать информацию при любой погоде в реальном времени с увеличивающейся способностью обрабатывать и понимать эти пространные данные, — писал адмирал, — создаёт превосходство на поле боя. Благодаря новым технологиям мы можем автоматически распознавать цели и получать информацию об оперативных планах противника".

Вице-адмирал Артура Себровски принято считать в настоящее время основоположником теории сетевых (или сетецентричных) войн. Его статья в соавторстве с аналитиком Объединённого штаба Джоном Гарста "Сетецентричная война: её происхождение и будущее" (1998) оценивается как классическое произведение в осмыслении войн нового типа. Сетецентричная война соотносится с новым преобладающим сетевым поведением человека. В традиционную эпоху человек действовал как органическая часть коллектива — общины, цеха, рода. Информационное воздействие на него велось через адресную, обращённую к соответствующей групповой идентичности, проповедь. Эпоха модерна характеризовалась распадом систем традиционных идентификаторов. Человек осознаётся не как представитель группы, а как индивидуум. Подчинение индивидуумов единой коллективной воле явилось основной задачей идеологической пропаганды эпохи модерна. Множество атомизированных индивидуумов составляло массу (массовое общество). Модерн утверждает новую модель информационного воздействия — управление массовым сознанием. Слово "управление" часто заменяется на "манипуляцию", указывающим на лишение масс когнитивной субъектности. Наконец, в эпоху постмодерна индивидуумы вновь начинают соединяться в группы. Но связь в рамках групп, в отличие от традиционного общества, оказывается виртуальной. Формируются объединения по принципу сети. Захватить власть над сетью оказывается возможно через установление контроля над виртуальными коммуникациями. Эта задача с успехом реализуется в войнах нового типа.

Сетецентричная война — это не чисто информационная война. А.Себровски шёл в своей разработке дальше. Война нового типа осуществляется на пересечении трёх областей — социальной, физической, информационной и когнитивной. Особое значение отводилось именно когнитивной сфере. Все победы и поражения, — говорил А.Себровски, вначале происходят в нашем мозгу. Контроль над интеллектом противника — это абсолютное торжество в военном противостоянии. Такого эффекта не может иметь победа в других областях ведения войны — социальной, физической или даже информационной. С тем, что борьба ведётся в конечном итоге за человеческий разум, солидаризируются и другие авторитетные разработчики теории сетецентричных войн.

Изменяется и тактика новой войны.

В войнах прежних эпох залогом успеха являлась концентрация сил на направлении главного удара. Именно так с блеском одерживал победы Наполеон. Новая тактика сравнивается с атакой роя пчёл. Используется аллегория "роения". "Рой пчёл" атакует противника одновременно со всех сторон. "Пчёлы" разрозненны, но действуют синхронно и подчинены общему замыслу. Государство, реагируя на каждый "мельчайший укус", расходует несопоставимые ресурсы, и в конечном итоге оказывается ресурсно истощено. СССР в своё время оказался не готовым к применению такой тактики.

В соответствии с существующими в мире технологиями национальная безопасность России напрямую связана с состоянием несиловых факторов государственности. Именно с их эрозии начинается разложение организма соответствующей государственности.

*

P.S. Стране надо научиться управлять ценностями, восстановить и охранять национальные ценностные потенциалы. Каждое из существовавших и существующих серьёзных государств прямо или опосредованно проводит ценностно ориентированную политику, имеет и опирается на собственную национальную идею. Без целенаправленной, осознанной поддержки со стороны государства ценностного цивилизационного содержания национального бытия происходит его аксиологическое разложение. Ценности подменяются антиценностями, и государство гибнет. У России есть нешуточный урок — распад СССР.

Применительно к государственной власти необходимо ставить задачу формирования теории и практики управления ценностями. Государство потенциально способно регулировать ценностные ориентиры народонаселения, направляя развитие соответствующих потенциалов в направлении оптимума обеспечения жизнеспособности страны.

Сегодня вопрос о перспективах существования российского государства это не вопрос о ценах на углеводородное сырьё, а вопрос о цивилизационных ценностях России. Только при восстановлении исторически выработанного посредством адаптации к средовым условиям существования ценностного оптимума русской (российской) цивилизации эти перспективы могут иметь долгосрочную футурологическую проекцию.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Тери Э. Экономическое преобразование России. М., 2008.

[2] Шлезингер А. М. Циклы американской истории. М., 1992.

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...