< Декабрь 2017 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
Подписка rss
Поиск Поиск
Развертка Революции: от русофобии — к национал-большевизму

20 ноября 2017 года
Закладки

Автор Вардан Эрнестович Багдасарян — д.и.н., проф., зам. главы Центра научной политической мысли и идеологии (Центр Сулакшина).

Фото: Открытка с фронта "Пусть вдохновляет нас в этой войне мужественный образ предков", художник Петр Александрович Алякринский, 1942 г.

***

На телеэкранах с шумом прошел исторический сериал "Троцкий". Безусловно, как художественная картина, он не мог претендовать на документальную достоверность. Но дело не в точности отражения фактов, а в подмене самой объяснительной парадигмы развертки исторического процесса. Сталинизм был представлен в фильме в качестве бюрократического порождения идей, позиционируемого в качестве единоличного вершителя Революции Л.Д.Троцкого. Идеалист-романтик Троцкий породил "чудище Сталина". В представленном изложении оказалось выхолощен главный нерв послереволюционного противостояния — борьба между космополитическим и цивилизационно-ориентированным силами Российской Революции. Не сказать этого, значит принципиально извратить содержание послереволюционной драмы российской истории. Не сказать этого, значит сокрыть и тот факт, что эта борьба между космополитами и патриотами продолжается и сегодня.

*

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Гражданская война, если понимать под ней жесткое противостояние групп населения, в России, вопреки утвердившемуся историографическому стереотипу, не была окончательно завершена в 1920 г. с изгнанием войск П.Н.Врангеля из Крыма, или с освобождением в 1922 г. Дальнего Востока. Это было завершением самого острого, военного, этапа. В дальнейшем идеологическое противостояние, проецирующееся на вопрос о власти, о реформах то затухало, то вспыхивало с новой силой. Новая экономическая политика являлась в этом отношении временным социальным компромиссом. Кровавые события коллективизации и массовых политических репрессий объяснялись именно логикой этого противостояния, начавшегося в Гражданскую войну. Социальная среда в значительной своей части сопротивлялась реформам, взрывающим сами основы жизни людей, привычные уклады, экономические основания, вероисповедание. По форме, практически как масштабная война развертывался, в частности, процесс "раскулачивания". Кулаки не являлись исключительной жертвой происходившего социального конфликта. Борьба имела обоюдонаправленный характер. "Наших председателей волостных исполнительных комитетов и вообще сельских работников, свидетельствовал И.В.Сталин в октябре 1927 г., — не всегда признавали и нередко подвергали террору. Селькоров встречали обрезами. Кое-где, особенно на окраинах, мы имели бандитские выступления. А в такой стране, как Грузия, мы имели даже восстание".

Согласно официальным данным, отраженным в хрестоматийном издании "Истории КПСС" только за сентябрь—октябрь 1929 г. было совершено в Ленинградской области — 100 террористических актов, Средневолжском крае — 353, Центрально-Черноземной области за июль — ноябрь — 749. В РСФСР в течение одного года было зафиксировано около 30 тысяч поджогов имущества колхозов. И это не было исключительным протестом одиночек.

По всей стране формируется сеть подпольных организаций сопротивления коллективизации. Только на Северном Кавказе действовали "Союз хлеборобов", "Союз за освобождение крестьян", "Добровольно-освободительная армия" и др. На Украине повстанческие силы подготавливали восстание, которое должно был начаться одновременно в 32 селах. Характерны лозунги подпольщиков — "Ни одного фунта хлеба Советской Власти", "Все поезда хлеба — под откос". Вооруженные восстания вспыхнули в Кабардино-Балкарии, Чечне, Ставрополье, Дагестане, Армении, Азербайджане. Боевые действия на Северном Кавказе после революции, по сути, не прекращались. Крупный вооруженный мятеж вспыхнул в декабре 1929 г. в Красноярском округе. Восставшие захватили несколько населенных пунктов. Партийные и советские активисты на захваченных территориях были расстреляны. Депортация "кулаков" стала мерой, определяемой условиями и логикой фактической войны.

Для сохранения советской власти в деревне туда была командирована армия партийцев — "двадцатипятитысячников". Сюжеты романа М.Шолохова "Поднятая целина" в этом плане исторически достоверны.

Отдельные диверсионные группы забрасывались на территорию СССР и из-за рубежа. Плацдармом таких забросок на Западе являлась Польша. В Средней Азии продолжали действовать басмаческие формирования. Плацдармом их дислокации выступала территория Афганистана. Из Финляндии в районы расселения финно-угорского населения направлялись пропагандисты панфинской идеологии. Диверсионные акции против советской власти составляли тактику Российского общевоинского союза (РОВС). Условия фактически продолжающейся войны вызывали соответствующую военному времени реакцию. Тем более, что не ушла еще из памяти победителей Гражданская война с ее "простыми" методами силового умиротворения.

Советский Союз существовал в условиях "осажденной крепости". Основной вызов формулировался и витал в воздухе в виде: "если завтра война". И действительно внешнеполитическая обстановка заставляла бить в набат. Большая война с Западом могла начаться уже в конце 1920-х гг. Разрыв дипломатических отношений с Великобританией, казалось, выводил на логику военного конфликта. И если бы война началась до осуществления Советским Союзом индустриального рывка, последствия могли быть самые катастрофические. Отсутствовала должная индустриальная база, которая бы позволила создать соответствующие вызовам времени новые образцы вооружения. Не готова к войне была и государственная элита, мыслящая в парадигме борьбы революционной эпохи. Отсюда вытекала постановка задачи форсированного рывка к достижению принципиально нового качества обеспечения государственной безопасности. Достичь его было возможно в той ситуации только в режиме общенародной мобилизации.

С начала 1930-х гг. геополитическая напряженность еще более усиливается. Формируются два очага потенциальной агрессии против СССР. На Западе — германский, а на Востоке — японский. В обоих случаях задача отторжения значительных территорий у СССР присутствует даже в публичных декларациях. Даже Н. И. Бухарин, главный идеолог "сбалансированного" (т. е. не мобилизационного) курса развития, в связи с новыми геополитическими вызовами имел основания заявлять: "Гитлер… желает оттеснить нас в Сибирь, … японские империалисты хотят оттеснить нас из Сибири, так что, вероятно, где-то на одной из домн „Магнитки“ нужно поместить все 160-миллионное население нашего Союза". Вероятным противником в будущей войне считалась и Польша.

Грянувший мировой экономический кризис (Великая депрессия) предоставлял Советскому Союзу благоприятный шанс на решение задачи ликвидации отставания от Запада. Коллапс западной экономики еще более убеждал в правильности советской плановой модели хозяйствования.

Переход от парадигмы мировой революции к парадигме строительства социализма в одной стране предполагал соответствующую идеологическую инверсию. Необходимо было выработать новую модель идеологии, синтезирующую идею коммунизма с идеей русской державности. Идеологический выбор в то время не был однороден и однозначен. Предстоящие гигантские преобразования могли существенно видоизмениться в своих планах и программах в зависимости от выбора тех или иных идеологических решений. Это, в победившей в итоге версии, предполагало относительный разрыв с прежней русофобской и атеистической риторикой. Созданная И.В.Сталиным система была с подачи Н. В. Устрялова определена как национал-большевистская. Но путь мог быть и иным. Закончиться он мог также иным образом в последующей борьбе как внутри страны, так и в плане ее международного положения.

Сталинская партийная чистка 1937 г. — классический образец масштабной цезарианской трансформации. На первый взгляд, этот опыт неудачен. Сталинские репрессии стали одной из наиболее мрачных страниц российской истории. Но, прежде чем присоединиться к этому выводу, следует определить характер решаемых И. В. Сталиным в 1937 г. задач.

*

ОБУЗДАТЬ АНАРХИЮ

Одна из главных задач нового красного имперстроительства было обуздать народную анархию. Сделать это представлялось достаточно сложно. Революция высвободила самые темные стороны человеческой психики. Осуществляемая под лозунгом социальности, она в плане доминанты этических ценностных установок была асоциальна. Мародерство началось с первых же дней Февральской революции. Массовые грабежи и погромы не прекращались в течение всей Гражданской войны. Отражением характера произошедшей социальной бойни может служить соотношение жертв среди военнослужащих (солдат и командиров белых и красной армий) и мирных жителей. 800 тыс. (из них 450 тыс. умерли от ран и эпидемий) против 10 млн. Такого рода диспропорции в потерях наводят на мысль, что война между красными и белыми-де-факто шла не столько друг против друга, сколько против населения. Политические установки руководства и реальные эгоистические интересы мобилизованного красноармейца (белогвардейца) кардинально расходились.

В деревнях происходил стихийный "воровской" захват земель. Традиционная круговая порука оказалась надломлена практикой расхищения бывших хозяйских имений, где каждый из общинников стремился "ухватить лучший кусок". Дабы не искушать соседей, резали на месте племенной помещичий скот. Комбеды стали своеобразной расплатой за своекорыстие.

На низовом уровне функционирования социума главным препятствием абсолютизации принципа свободы индивидуума выступали скрепы традиционной патриархальной семьи. На каждой из точек "смутных времен" в истории России фиксируются "походы" против семейных ценностей. Ликвидация "буржуазного института" семьи была одним из лозунгов революции. Эта задача, как известно, являлась одним из базовых программных положений Манифеста коммунистических партии.

Отражением гедонистских настроений в обществе стал рост половой распущенности. Как "тяжелую нравственную лихорадку русской молодежи" охарактеризовал эти тенденции посетивший Россию в 1920 г. Г.Уэллс. Особенно стремительной в этом плане оказалась "эмансипация" российских женщин. Данные социологических обследований учащихся Москвы и Ленинграда фиксируют стремительное снижение срока вступления в половую жизнь женского городского населения в период революции. Удельный вес женщин столичных городов, имевших половые отношения до достижения 18-ти летнего возраста составил в 1923 г. 62,6%, тогда как до революции он составлял всего 2,5%. Только в 1930-е гг. посредством пропаганды морального ригоризма ранняя сексуализация советской молодежи была остановлена.

Тема половой свободы была одной из центральных в идеологии пролеткульта. Широкое хождение в период Гражданской войны получил текст изданного в 1918 г. "Декрета об отмене частного владения женщинами". Идут споры о его подлинности. Но фактом является то, что, восприняв документ как подлинный, в ряде мест (преимущественно комбедах) идея "национализации женщин" получила практическое воплощение. Разлагающее воздействие т.н. "свободной любви" в России стало в 1919 г. даже предметом обсуждения на заседании специальной сенатской комиссии в США.

Одним из первых декретов (принят в декабре 1917 г.) предельно упрощалась бракоразводная процедура. Пропаганда права женщины на развод привела к выходу некогда патриархальной России на первое место в мире по показателю разводимости.

Центральной темой молодежных диспутов стала теория "стакана воды", отрицающая чувство любви и сводящая отношения мужчины и женщины к удовлетворению сексуальных влечений. Как буржуазная мораль отрицались все условности добрачных ухаживаний. Совершение полового акта редуцировалось до уровня выпитого ввиду естественной потребности человека в утолении жажды стакана воды. В Москве и ряде других городов проводились массовые эпатирующие традиционалистов демонстрации под лозунгом "Долой стыд!". Уже в середине 1920-х гг. в столице при попустительстве властей активно действовало общество с аналогичным названием. Прямым следствием пропаганды половой свободы стали пандемии венерических заболеваний. Ситуация в городах 1920-е гг. была настолько опасной, что существовал риск эпидемиологического кризиса всей социальной системы.

Россия в 1920-е гг. находилась за весь период нового времени на историческом максимуме криминализации. В Москве к 1921 г. преступность, в сравнении с довоенным уровнем, возросла почти в 4 раза. При этом показатель таких "лихих" видов преступлений, как вооруженный грабеж, увеличился в несколько сот раз. Стирается грань между уголовной субкультурой и культурой массовой. Лексика уголовников прочно внедряется в разговорную речь рядового советского человека. Среди молодежи повсеместно распространяется мода на уголовные татуировки.

Советские города оказались поражены синдромом молодежного хулиганства. Банды подростков фактически контролировали городские окрестности, парализуя нормальное функционирование общественных учреждений. Имелись случаи закрытия ввиду боязни хулиганского террора школ и клубов. Повсеместно совершались нападения на сотрудников милиции. Известны инциденты организации хулиганами настоящей "рельсовой войны". В результате действия одной из таких банд было пущено под откос три паровоза. В Новосибирске распоясавшимися хулиганами была разогнана комсомольская демонстрация. Распространенным явлением стала ломка станков и другого оборудования на производстве. Обычным делом было избиение молодыми рабочими шутки ради специалистов — производственников, инженеров, директоров (феномен "быковщины"). И все это — без каких-либо рациональных оснований. Немотивированная агрессия, как правило, являлась следствием психологического травматизма, характерного для периодов социальных потрясений и ценностных инверсий.

Согласно данным проведенного в 1920-е гг. обследования, 56% хулиганов диагностировались в качестве травматико-невротиков, а 32% — неврастеников и истериков. При этом 95% уличенных в хулиганстве представителей молодежи были пьющими, 62% из них употребляли регулярно алкоголь, 7% принимали наркотики. Для преодоления кризиса подростковой асоциальности, наряду с ужесточением карательных мер, потребовалась разработка государственной молодежной политики, организация борьбы с беспризорностью.

Свобода — liberte трансформировалась в русскую "волю". Об их категориальном различии писал русский философ — эмигрант Г.П.Федотов: "Никто не может оспаривать русскости „воли“. Тем необходимее отдать себе отчет в различии воли и свободы для русского слуха. Воля есть прежде всего возможность жить или пожить по своей воле, не стесняясь никакими социальными узами, не только цепями. Волю стесняют и равные, стесняет и мир. Воля торжествует или в уходе из общества, на степном просторе, или во власти над обществом, в насилии над людьми. Свобода личная немыслима без уважения к чужой свободе, воля всегда для себя. Она не противоположна тирании, ибо тиран есть тоже вольное существо.

Разбойник — это идеал московской воли, как Грозный идеал царя. Так как воля, подобно анархии, невозможна в культурном общежитии, то русский идеал воли находит себе выражение в культе пустыни, дикой природы, кочевого быта, цыганщины, вина, разгула, самозабвения страсти, — разбойничества, бунта и тирании. Когда терпеть становится невмочь, когда „чаша народного горя с краями полна“, тогда народ разгибает спину: бьет, грабит, мстит своим притеснителям — пока сердце не отойдет, злоба утихнет, и вчерашний „вор“ сам протягивает руки царским приставам. Вяжите меня. Бунт есть необходимый политический катарсис для московского самодержавия, исток застоявшихся, не поддающихся дисциплинированию сил и страстей. Как в лесковском рассказе „Чертогон“ суровый патриархальный купец должен раз в году перебеситься, „выгнать черта“ в диком разгуле, так московский народ раз в столетие справляет свой праздник „дикой воли“, после которой возвращается, покорный, в свою тюрьму. Так было после Болотникова, Разина, Пугачева, Ленина". Период новой пугачевщины заканчивался и его окончание было сопряжено с восстановлением порушенной Империи.

*

РУСОФОБИЯ ЛЕВЫХ

Решение второй задачи имперской реставрации связывалось с борьбой с космополитизмом элиты. Космополитизм и даже русофобия охватывали в 1920-е годы значительную часть новой революционной элиты. Главным внутренним врагом для лево-интернационалистского крыла большевизма являлось "русское великодержавие".

Принципу национальной (цивилизационной) идентичности противопоставлялась доктрина о слиянии наций. Еще народнический теоретик П.Л.Лавров декларировал утрату значения национального вопроса перед задачами социальной борьбы, для которых ни границ, ни языков, ни преданий не существует. Основоположник отечественного бланкизма П.Н.Ткачев подчеркивал несовместимость приверженности к социализму и национальной самобытности.

В рамках марксистской платформы проводилась дифференциация буржуазного и коммунистического вариантов денационализации. Первому из них соответствовало понятие космополитизм, второму — интернационализм. Большевики апеллировали к грядущему мироустройству без наций. Цель революционной борьбы заключалась, по словам В. В. Маяковского, в том, "чтобы без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитием". Даже разговоры о "дружбе" и "братстве" народов, противоречащие идее о полном исчезновении нации, классифицировались первоначально как проявление мелкобуржуазного национализма.

Характерно, что многие из видных российских революционеров считали себя людьми без какой то определенной национальной принадлежности. "Я не еврей, я — коммунист", — заявлял Л.З.Мехлис. Сам В.И.Ленин при заполнении паспортных данных записал: "Без национальности".

Путь реализации интернационалистской модели виделся в дезавуировании и подрыве идентификационных основ государствообразующего народа. Это обосновывалось как необходимый противовес сложившегося, в виду численного преобладания русских, фактического неравенства. Открыто и прямолинейно со съездовских трибун (например выступление Н.И.Бухарина на XII съезде 1923 г.) выдвигалась задача искусственно поставить русский народ в более низкое, в сравнении с другими нациями, положение. Таким способом предполагалось компенсировать перед якобы угнетенными прежде народами великодержавный период русской истории.

Провозглашался массовый культурный поход против "старой России". Понимаемый таким образом интернационализм приводил на практике к разгулу русофобии. "Обломовщина" являлась, пожалуй, наиболее популярной маркировкой русского национального характера. Письменные распоряжения председателя СНК пестрили выражениями типа "русские дураки" или "полуварвары русские". Да и вообще, само употребление слова русский вплоть до середины 1930-х гг. имело преимущественно негативный смысл. Один из партийных лидеров, Л.Б.Каменев, с сочувствием цитировал стихи В.С.Печерина: "Как сладостно — отчизну ненавидеть…".

Не следует это представлять так, будто инородцы — евреи, прежде всего, придя к власти обрушились с клеймением на русский народ. Размежевание внутри партии было обусловлено не этнической принадлежностью, а идеологической позицией. Грузин И.В.Сталин возглавлял русофильскую группу. Напротив, этнически русский Николай Бухарин был из партийного руководства особо жесток в характеристиках России и русского народа. Большевистский идеолог клеймил русскую "азиатчину", "кнутобойство", называл Россию "дурацкой страной", сравнивал ее с "широкозадой деревенской бабой" (и это говорил официальный государственный деятель). "Оно, — описывалось Н.И.Бухариным русское прошлое, — в темноте, оно — в мордобое, оно — в пьянстве, оно — в матерщине, оно — в дряблости, неуважении к труду, хулиганстве, оно — в „ладанках“ и „иконках“, „свечках“ и „лампадках“, оно — в остатках шовинизма… Оно — в свинском обращении с женщиной, оно — во внутренней разнузданности, в неуменье работать над собой, в остатках обломовщины, интеллигентского самомнения, рабского темпа работы… Нужны были именно большевики, чтобы из аморфной, малосознательной массы в стране, где обломовщина была самой универсальной чертой характера, где господствовала нация Обломовых, сделать ударную бригаду мирового пролетариата!".

К созданному писателем Иваном Гончаровым образу ленивого человека Бухарин обращался не единожды, превращая его в персональный символ русского народа. "Русский народ, заявлял он, — нация Обломовых, нация рабов, с рабским прошлым, народ — растяпа с присущей ему азиатской ленью". Клеймил Бухарин и культурное творчество, обращенное к русской национальной традиции. Под удар бухаринской критики подпадает, в частности, есенинская поэзия: "Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого „национального характера“: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще… Есенинская поэзия по существу своему есть мужичок, наполовину превратившийся в „ухаря-купца“: в лаковых сапожках, с шелковым шнурком на вышитой рубахе, „ухарь“ припадает сегодня к ножке „государыни“, завтра лижет икону, послезавтра мажет нос горчицей половому в трактире, а потом „душевно“ сокрушается, плачет, готов обнять кобеля и внести вклад в Троице-Сергиевскую лавру „на помин души“. Он даже может повеситься на чердаке от внутренней пустоты. „Милая“, „знакомая“, „истинно русская“ картина!".

Реабилитация Н.И.Бухарина в перестроечные годы была сопряжена с созданием образа невинной жертвы сталинских репрессий, представляющего демократическую альтернативу сталинизму. Вероятно, Бухарин и не участвовал в антисталинском заговоре. Но его идейная позиция была, если называть вещи своими именами, позицией русофоба.

Русофобия охватила в двадцатые годы и новую советскую литературу. Русофобские позиции иллюстрируют, в частности, стихи В.Александровского:

"Русь! Сгнила? Умерла? Подохла?
Что же! Вечная память тебе.
Не жила ты, а только охала
В полутемной и тесной избе.
Костылями скрипела и шаркала,
Губы мазала в копоть икон,
Над просторами вороном каркала,
Берегла вековой, тяжкий сон".

В том же русофобском духе написаны стихи Демьяна Бедного:

"Сладкий храп и слюнищи возжею с губы,
В нем столько похабства!
Кто сказал, будто мы не рабы?
Да у нас еще столько этого рабства…
Чем не хвастались мы?
Даже грядущей килой,
Ничего, что в истории русской гнилой,
Бесконечные рюхи, сплошные провалы.
А на нас посмотри:
На весь свет самохвалы,
Чудо-богатыри.
Похвальба пустозвонная,

Есть черта наша русская — исконная,
Мы рубили сплеча,
Мы на все называлися.
Мы хватались за все сгоряча,
Сгоряча надрывалися,
И кряхтели потом на печи: нас — „не учи!“,
Мы сами с усами!..
Страна неоглядно великая,
Разоренная рабски-ленивая, дикая,
В хвосте у культурных Америк, Европ, Гроб.
Рабский труд — и грабительское дармоедство,
Лень была для народа защитное средство,
Лень с нищетой, нищета с мотовством,
Мотовство с хватовством.
Неуменье держать соседства…"

Сталин уже в 1930-ом году, когда еще поворот на национал-большевистские рельсы не был очевиден, подверг Демьяна Бедного резкой критике, обвинив в клевете на русский народ. "В чём существо Ваших ошибок? — писал он в ответном письме на жалобу поэта. — Оно состоит в том, что критика недостатков жизни и быта СССР, критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и, увлёкши Вас, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее… [Вы] стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения… что „лень“ и стремление „сидеть на печке“ является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит и русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими. И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата".

В общий русофобский хор новой советской литературы вливался поначалу из-за рубежа и голос пролетарского писателя Максима Горького. "Костер зажгли, — пишет будущий первый председатель правления Союза писателей СССР, — он горит плохо, воняет Русью, грязненькой, пьяной и жестокой. И вот эту несчастную Русь тащат и толкают на Голгофу, чтобы распять ее ради спасения мира… А западный мир суров и недоверчив, он совершенно лишен сентиментализма… В этом мире дело оценки человека очень просто: вы умеете работать?… Не умеете?… Тогда вы лишний человек в мастерской мира. Вот и все. А так как россияне работать не любят и не умеют, и западноевропейский мир это их свойство знает очень хорошо, то нам будет очень худо, хуже, чем мы ожидаем… Русский человек в огромном большинстве плохой работник. Ему неведом восторг строительства жизни и процесс труда не доставляет ему радости; он хотел бы — как в сказках — строить храмы и дворцы в три дня и вообще любит все делать сразу, а если сразу не удалось — он бросает дело. На Святой Руси труд подневолен… отношение к труду — воловье".

Естественно, особое значение в борьбе с "русским великодержавием" придавалось подрыву исторического сознания. Само наименование "русская история", как "контрреволюционный термин одного издания с трехцветным флагом" исключалось из образовательных программ. Исторические национальные герои России подавались в качестве реакционеров. Более других, пожалуй, досталось Д.Пожарскому и К.Минину. В рамках пролеткультовского движения проводилась широкая кампания по демонтажу их памятника на Красной Площади. Под запрет, как проявление мелкобуржуазного национализма попала идея "патриотизма".

Пасквильную форму интерпретации исторической миссии ведущих деятелей отечественной истории иллюстрируют поэтические строчки Джека Алтаузена:

"Я предлагаю
Минина расплавить,
Пожарского.
Зачем им пьедестал?
Довольно нам
Двух лавочников славить,
Их за прилавками
Октябрь застал.
Случайно им
Мы не свернули шею
Я знаю, это было бы под стать,
Подумаешь,
Они спасли Расею?
А может, лучше было б не спасать".

Признанным лидером советских историков выступал в двадцатые годы академик Михаил Николаевич Покровский — жесткий критик российской государственности. Авторитет Покровского был столь велик, что его имя пять лет носил Московский Государственный Университет, ныне носящий имя Ломоносова. Взгляды М.Н.Покровского на российскую историю отражает следующий фрагмент из его сочинений: "Предлагаю всегда писать название страны „Россия“ именно так, в кавычках, настолько оно скомпрометировало себя за тысячелетнюю историю, в которой не было ни единого светлого пятна, а лишь угнетение собственного тёмного, дикого и забитого народа и подавление стремления к свободе других… „Российская империя“ вовсе не была национальным русским государством. Это было собрание нескольких десятков народов… объединенных только общей эксплуатацией со стороны помещичьей верхушки, и объединенных притом при помощи грубейшего насилия". Еще одна цитата: "Российскую империю называли тюрьмой народов. Мы знаем теперь, что этого названия заслуживало не только государство Романовых, но и его предшественница, вотчина потомков Калиты. Уже Московское великое княжество, не только Московское царство, было тюрьмой народов. Великороссия построена на костях инородцев, и едва ли последние много утешены тем, что в жилах великоруссов течет 80% их крови. Только окончательное свержение великорусского гнета той силой, которая боролась и борется со всем и всяческим угнетением, могло послужить некоторой расплатой за все страдания, которые причинил им этот гнет".

Языковая политика заключалась в переориентации от кириллицы к латинскому алфавиту. Активно велись разработки языка эсперанто. В риторическом революционном запале левые пропагандисты доходили до отношения к русскому алфавиту как к "идеологически чуждой социалистическому строительству форме", "пережитку классовой графики самодержавного гнета, миссионерской пропаганды, великорусского национал-шовинизма и насильственной русификации". За весь продолжавшийся до середины 1930-х гг. период большевистской лингвистической дерусификации на латинскую графику был переведен алфавит 68 национальностей.

Основанные когда-то русскими города переименовывались в соответствии с фонетикой национальных меньшинств: Верхнеудинск стал Улан-Удэ, Белоцарск — Кизилом, Верный — Алма-Атой, Усть-Сысолык — Сыктывкаром, Обдорск — Салехардом, Царевокайск — Йошкар-Олой, Петровск-Порт — Махачкалой и т.д.

Уже после смерти В.И.Ленина в апреле 1924 г. создается Союз безбожников (позднее, воинствующих безбожников). Именно в этот период под руководством Емельяна Ярославского была развернута широкомасштабная антирелигиозная пропаганда. С высокой партийной трибуны звучали одобряемые руководством партии такие речи, как например, заявление Н.И.Бухарина о генетической связи русского алкоголизма с природой православия.

Лево-коммунистическое наступление продолжалось еще в начале 1930-х гг. Осуществлялась кампания по снятию церковных колоколов и передаче их в государственные учреждения для использования в хозяйственных нуждах. Продолжалась кампания по переводу алфавитов национальных меньшинств от кириллицы к латинской графике. Еще в июне 1930 г. нарком просвещения, председатель Ученого совета при ЦНК СССР А.В.Луначарский заявлял: "Отныне наш русский алфавит отдалил нас не только от Запада, но и от Востока… Выгоды представляемые введением латинского шрифта, огромны. Он даст нам максимальную международность".

*

СТАЛИНСКИЙ ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ

Однако в 1933 г. ситуация в мире принципиально изменилась. Нацистская партия приходит к власти в Германии. Прежняя космополитическая идеология обнаружила свою непригодность в борьбе с новым идеологическим соперником. Нужна была новая идеология, аккумулирующая внутренние духовные ресурсы народа, превращающая в фактор государственной политики его исторические цивилизационно-ценностные накопления. Требовалось соответственно произвести смену приверженной прежним лево-интернационалистским догматам политической элиты. И этот поворот был совершен И.В.Сталиным.

Произошедший под прежней вывеской поворот был очевиден уже современникам. В ходе межпартийной борьбы в среде левой оппозиции был сформулирован концепт сталинского термидора. Он стал основой, выдвинутой Л.Д.Троцким теории "преданной революции". В качестве доказательств сталинской контрреволюции Лев Давидович ссылался на следующие метаморфозы 1930-х гг.: отмена ограничений, связанных с социальным происхождением, установление неравенства в оплате труда, реабилитация института семьи, приостановка антицерковной пропаганды, восстановление офицерского корпуса, казачества и т.п. Троцкий объявлял сталинизм закономерным явлением контрреволюционной реакции: "Достаточно известно, что каждая революция до сих пор вызывала после себя реакцию или даже контрреволюцию, которая, правда, никогда не отбрасывала нацию полностью назад, к исходному пункту… Жертвой первой же реакционной волны являлись, по общему правилу, пионеры, инициаторы, зачинщики, которые стояли во главе масс в наступательный период революции… Аксиоматическое утверждение советской литературы, будто законы буржуазных революций „неприменимы“ к пролетарской, лишено всякого научного содержания".

Характерную реакцию левого крыла партии на происходящие перемены представляют гневные слова литературно-партийного функционера А.А.Берзинь, высказанные ей в 1938 г.: "В свое время в гражданскую войну я была на фронте и воевала не хуже других. Но теперь мне воевать не за что. За существующий режим я воевать не буду… В правительство подбираются люди с русскими фамилиями. Типичный лозунг теперь — „мы русский народ“. Все это пахнет черносотенством и Пуришкевичем".

Напротив, бывшие царские офицеры не скрывали своих симпатий к происходящим политическим процессам. "Я счастлив, — заявлял один из них. — Тюрьмы полны евреями и большевиками". "Неужели, вы не понимаете, — завершал свою мысль офицер, — что речь идет о создании в России новой династии". Действительно, почти половину жертв сталинской партийной чистки составляли "герои коллективизации", победители в войне с крестьянством. Признание этого факта позволяет в исторических координатах трактовать тридцать седьмой год как "контрудар крестьянской страны". Сталин не был одиночкой тираном, он олицетворял и претворял в жизнь масштабные социальные силы и их движения. К 1939 г. из причастных к коллективизационным процессам кандидатов в члены ЦК партии уцелел лишь один человек (Юркин).

Будучи на прямо противоположных идеологических позициях, чем Троцкий, с его оценкой о сталинском термидоре соглашался и Г. П. Федотов: "Революция в России умерла. Троцкий наделал много ошибок, но в одном он был прав. Он понял, что его личное падение было русским „термидором“. Режим, который сейчас установился в России, это уже не термидорианский режим. Это режим Бонапарта".

Концептуально, как контрколлективизация, сталинские репрессии рассматриваются американским историком и политологом Р.Такером. Согласно его оценке, директивы вождя с 1935 г. приобретают "прокрестьянскую окраску". Проект "октябрьской революции на селе" провалился. Осознав его неудачу, Сталин занял позицию, противоположную той, на которой сам находился в 1929 г. Вопреки прежней классовой нетерпимости, он заявлял, что "не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны Советской власти". В то же самое время, когда прозвучали призывы к толерантному отношению к прежним записным врагам социализма, шло активное истребление бывшей партэлиты.

"Большой террор", колоссальные жертвы и трагедии были объективно предопределены выбранной руководством страны логикой государственного строительства. Революционные кадры стали лишними в постреволюционную эпоху. По мере укрепления государственности все более обнаруживался их антагонизм по отношению к формируемой государственной системе. Победив в 1917 году, они, по-прежнему, отождествляли себя с революционной властью и отказывались признавать новые реалии. Имел место реальный социальный и политический конфликт. Сам переход от революционной эпохи к этапу государственного строительства предопределил, таким образом, их истребление.

Перспектива мировой революции стала в глазах прагматически мыслящей части большевиков призрачной. Идея строительства социализма в одной стране противоречила марксистскому пониманию природы всемирного коммунистического строительства. Удержаться у власти представлялось возможным, лишь вернувшись к дореволюционным цивилизационным формам существования России. Б.И.Николаевский в доказательстве сталинского поворота апеллировал к секретному Постановлению Политбюро ВКП(б) от 24 мая 1934 г., протоколы которого попали в распоряжение немцев. Вероятность фальсификации не снимает определенное отражение в нем логики трансформации большевистского режима. "ВКП(б), — указывалось в документе, — должна временно отказаться от самого своего идейного существа для того, чтобы сохранить и укрепить свою политическую власть над страною. Советское правительство должно на время перестать быть коммунистическим в своих действиях и мероприятиях, ставя себе единственной целью быть прочной и сильной властью, опирающейся на широкие народные массы в случае угрозы извне".

К середине 1930-х гг. стало очевидным, что Коминтерн потерпел идеологический крах. Фактическое упразднение данной структуры было лишь делом времени.

Большая партийная чистка представляла собой одну из возможных форм кадровой ротации. Одной из ее причин была тенденция бюрократического перерождения советского режима. Из партработников высшего звена формировалось некое привилегированное сословие, новый "эксплуататорский" класс. По свидетельству современников, вместо купцов, фабрикантов и помещиков в ресторане "Арбат" стали обедать новые назначенцы власти.

Буржуазное разложение бывших героев революции и гражданской войны достигло к середине 1930-х гг. столь значительных масштабов, что стало составлять угрозу для коммунистических завоеваний. Писатель В.Красильщиков вкладывает в уста Сталина, дискутирующего с Г.К.Орджоникидзе, следующее рассуждение: "Наши сановники губят наши благие начинания на корню путем чисто чиновничьего убийства живого дела… Объявляю им войну не на жизнь, а на смерть, до полного истребления — или я, или они. Можем ли мы либеральничать, когда в стране беспорядок, неорганизованность, недисциплинированность?.. Бюрократизм, хаос, ляпанье… Коррупция — уголовно наказуемое злоупотребление служебным положением. Семейственность и протекционизм, которые народ не прощает, которыми тычет нам в нос: „Блат выше Совнаркома!“ Можем ли мы допускать все это вообще и тем более зная, что до войны остаются считанные годы? Есть ли у нас время разбираться, какой удар необходим, а какой лишний? Можем ли мы позволить себе роскошь разбирательства, какой горшок поделом, а какой зря кокнули?".

В соответствии с российской исторической традицией определяющее значение для внутренней политики, а соответственно, и кадровых ротаций, имел также военный фактор. Угроза мировой войны обусловила стремление Сталина обезопасить тыл. Репрессии обрушились на те элементы общества, от которых исходила потенциальная опасность для режима в случае развертывания на территории СССР военных действий. Террор парадоксальным образом стал трагической составляющей сталинского курса на укрепление обороноспособности государства. Характерно, что именно к такому объяснению тридцать седьмого года склонялся посвященный во многие закулисные стороны политики того времени В.М.Молотов. "1937 год, — говорил он в беседе с Ф.Чуевым, — был необходим. Если учесть, что мы после революции рубили направо — налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений существовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны".

Трагична гибель, ломка жизни миллионов людей, во множестве своем индивидуально безвинных. З0-е были годами продолжения Гражданской войны.

Катализатором для Сталина в развертывании репрессий послужил опыт войны в Испании, где не последнюю роль в поражении республиканцев сыграл фактор "пятой колонны". Примеривание испанского опыта на СССР диктовало ему в той логике войны необходимость репрессий потенциальных предателей. Поскольку сами советские лидеры сумели захватить власть в военное время, они более всего опасались войны на два фронта — с внешним противником и внутренней контрреволюцией. "Как показывают многие факты, — пишет исследователь сталинизма О.Хлевнюк, — кадровые чистки и „большой террор“ 1936—1938 гг. имели в основном единую логику. Это была попытка Сталина ликвидировать потенциальную „пятую колонну“, укрепить государственный аппарат и личную власть, насильственно „консолидировать“ общество в связи с нарастанием реальной военной опасности (эскалация войны в Испании, активизация Японии, возрастание военной мощи Германии и ее союзников). Все массовые операции планировались как настоящие военные действия против врага, хотя еще не выступившего открыто, но готового сделать это в любой момент".

Сталинские партийные чистки были вызваны, не в последнюю очередь, национальным перекосом в высших органах власти. Вероятно, левый уклон, троцкизм и этнический признак для него стали корреспондировать. Сложившаяся в постоктябрьский период управленческая система была наиболее преферентна к кооптации в высшие эшелоны власти выходцев из еврейской среды. Сам Сталин был если не идейным, то, во всяком случае, бытовым юдофобом. В кулуарных беседах он характеризовал партаппарат как "синагогу", а партийную чистку уподоблял "еврейскому погрому". Для его ближайшего единомышленника А.А.Жданова, по некоторым свидетельствам, настольной книгой служили "Протоколы сионских мудрецов". На эзоповом языке идеологических дискуссий под троцкизмом подразумевалось еврейское крыло партии. Популярностью в околополитических кругах пользовалась шутка следующего содержания. Вопрос: Чем Сталин отличается от Моисея? Ответ: Моисей вывел евреев из пустыни, Сталин — из Политбюро.

Обвинение в антисемитизме не преминул использовать в критике сталинской политики Л.Д.Троцкий. "В истории, — писал он, — трудно найти пример реакции, которая не была бы окрашена антисемитизмом. Этот особенный закон целиком и полностью подтверждается в современном Советском Союзе… Как могло быть иначе? Бюрократический централизм немыслим без шовинизма, а антисемитизм всегда был для шовинизма путем наименьшего сопротивления". Даже Н.С.Хрущев неоднократно намекал в своих мемуарах на антисемитскую подоплеку сталинской партийной чистки. Антисемитизм ставился им в вину Сталину как коммунисту. "Берия, — утверждал Хрущев, — завершил начатую еще Ежовым чистку (в смысле изничтожения) чекистских кадров еврейской национальности".

Сталинские репрессии ознаменовали не менее, чем трансформацию советской системы. Для этого требовалось первоначально устранить космополитическую прослойку в высших эшелонах советской власти. "Большой террор" являлся в данной постановке вопроса походом национальных сил против интернационалистского засилья. Сталинский цивилизационно ориентированный концепт построения социализма в одной стране противопоставлялся идеологеме "мировой революции".

Стоявший на националистических позициях публицист-историк А.М.Иванов писал о двух контрударах, нанесенных Россией по примазавшимся к революции антирусским силам. Первый датировался им 1926—1927 гг., второй — 1936—1938 гг. "События на внутреннем фронте, — рассуждал он, — как бы предваряли сценарий грядущей войны: враг под Москвой — отброшен, враг под Сталинградом — снова отброшен".

Кто оказал наибольшее персональное влияние на идейную эволюцию Сталина в направлении национал-большевизма? Р.А.Медведев отводил эту роль А.Н.Толстому. Вернувшись на Родину, писатель якобы пытался раздуть царистские настроения у генсека. Автор "Петра Первого" внушал Сталину мысль об его преемстве русских монархам. Другим источником влияния стали труды идеолога национал-большевизма Н.В.Устрялова.

Война стала завершающим рубежом начавшейся в 1930-е годы идеологической трансформации советской системы. Речь И.В.Сталина на параде 7 ноября 1941 г. ознаменовала выдвижение государственно-патриотических идеологем взамен революционно-интернационалистских. Отнюдь не всеми в партии лейтмотив сталинского выступления был воспринят позитивно. В опубликованном Р.А.Медведевым "Политическом дневнике" приводится письмо некого ортодоксально мыслящего большевика, выражавшего недоумение, почему генеральный секретарь в годовщину Октябрьской революции говорил не о Марксе и Либкнехте, а Александре Невском и Суворове.

Революция 1917 г. имела не только социальную, но и этническую составляющую, ознаменовав победу национальных окраин над метрополией. Однако с середины 1930-х гг. возобладала противоположная тенденция. Под прикрытием чисток осуществился приход к власти новой кадровой прослойки, главным образом крестьянского происхождения. Трансформация 1930-х гг. представляла собой национальную реакцию преимущественно славянской страны на космополитические эксперименты предшествующих десятилетий. Исторические деяния Сталина подняли эту прослойку до уровня государственной власти. Ценой трансформаций стали большие человеческие жертвы и трагедии. Результатом — последующие Победа и мощь СССР.

***

ЕЩЕ ПО ТЕМЕ

Революция, "Стена скорби" и антисоветизм

Большевики как реставраторы Империи

Столетие российской революции 1917 года в фокусе антироссийской исторической пропаганды

О "братоубийственной бойне" и ясности мышления

Столетие Октябрьской революции

Феномен массового культурного просвещения в первые годы советской власти. Война за смыслы в период Гражданской войны

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...