< Октябрь 2019 >
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
  1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31      
Подписка rss
Поиск Поиск
Великий поход против СССР

24 февраля 2013 года
Закладки

Смена правящей верхушки в ЦК КПСС в 1985 г. позволила антисоветской элите сбросить маску. "Шестидесятники при власти" оказались более агрессивными по отношению к СССР, чем открытые диссиденты. Наверное, настрадались, держа фигу в кармане, будучи обязанными на публике выкрикивать ненавистные слова о равенстве и солидарности. Совокупность выступлений в научной и массовой печати и публичные выступления ведущих представителей гуманитарной и обществоведческой элиты после 1985 г. показала, что эти люди были объединены довольно четко очерченной общей платформой и ощущали себя именно сообществом. Это идеологически сплоченная группа. Что же служит для них столь эффективной объединяющей силой? Очень коротко я бы сказал так: их соединяет общее прошлое, в ходе которого у них выкристаллизовался фанатичный антисоветизм – ядро идейной основы этой группы. Необычным в этой группе было мессианское представление о своей роли как разрушителей "империи зла".

Вот статья-манифест А. Ципко [А.С. Ципко – политолог, д-р философских наук. В 1967—1970 гг. работал в ЦК ВЛКСМ, с 1972 г. работает в Институте экономики мировой социалистической системы АН СССР (позже Институт международных экономических и политических исследований РАН). В 1986–1990 гг. консультант отдела социалистических стран ЦК КПСС. В 1988—1990 гг. – помощник секретаря ЦК КПСС А.Н. Яковлева].

Название красноречивое: "Магия и мания катастрофы. Как мы боролись с советским наследием" (2000 г.). Об обществоведческой элите в нем говорится так: "Мы, интеллектуалы особого рода, начали духовно развиваться во времена сталинских страхов, пережили разочарование в хрущевской оттепели, мучительно долго ждали окончания брежневского застоя, делали перестройку. И наконец, при своей жизни, своими глазами можем увидеть, во что вылились на практике и наши идеи, и наши надежды... Не надо обманывать себя. Мы не были и до сих пор не являемся экспертами в точном смысле этого слова. Мы были и до сих пор являемся идеологами антитоталитарной – и тем самым антикоммунистической – революции... Наше мышление по преимуществу идеологично, ибо оно рассматривало старую коммунистическую систему как врага, как то, что должно умереть, распасться, обратиться в руины, как Вавилонская башня. Хотя у каждого из нас были разные враги: марксизм, военно-промышленный комплекс, имперское наследство, сталинистское извращение ленинизма и т.д. И чем больше каждого из нас прежняя система давила и притесняла, тем сильнее было желание дождаться ее гибели и распада, тем сильнее было желание расшатать, опрокинуть ее устои... Отсюда и исходная, подсознательная разрушительность нашего мышления, наших трудов, которые перевернули советский мир".

Здесь замечательно четко выражено важное и не вполне осознанное в обществе свойство: идейной основой их дискурса была страсть разрушения. Именно она соединила интеллектуалов, которые считали себя притесненными советской системой.

Но у этого союза и не могло быть никакого позитивного проекта, желания строить, улучшать жизнь людей – ибо у каждого в этом союзе был "свой" враг. Чистый "ленинист" вступал в союз с заклятым врагом марксизма – ради сокрушения советского строя. Были даже такие, для кого главным врагом был военно-промышленный комплекс его собственной страны! Понятно, что когда движущей силой интеллектуального сообщества становится страсть к разрушению, судьба миллионов "маленьких людей" не может приниматься во внимание. Эти интеллектуалы – Наполеоны, а не тварь дрожащая.

А. Ципко продолжает: "Нашими мыслями прежде всего двигала магия революции... Но магия катастрофизма, ожидание чуда политических перемен и чуда свободы мешали мыслить конструктивно, находить технологические решения изменения системы... Магичность и катастрофичность нашего мышления обеспечивали нам читательский успех, но в то же время мешали нам увидеть то, что мы должны были увидеть как ученые, как граждане своей страны... Мы не знали Запада, мы страдали романтическим либерализмом и страстным желанием уже при этой жизни дождаться разрушительных перемен".

Строго говоря, претензии этих идеологов считаться учеными и гражданами своей страны необоснованны. Научный тип мышления несовместим с магией, ожиданием чуда и тем фанатизмом, о котором пишет Ципко. С другой стороны, делать все, чтобы разрушить военно-промышленный комплекс и государственные структуры страны в момент, когда она ведет тяжелую глобальную войну (пусть и холодную), никак не могут ее лояльные граждане. Это - функция "пятой колонны" противника. А. Ципко так оценивает результаты: "Борьба с советской системой, с советским наследством – по крайней мере в той форме, в какой она у нас велась – привела к разрушению первичных условий жизни миллионов людей, к моральной и физической деградации значительной части нашего переходного общества".

Физическая деградация части общества – это, надо понимать, гибель людей. За 1990-2012 гг. в России среднегодовая "избыточная" смертность по сравнению со средней смертностью в 1979-1989 гг., составила 3,52 на 1 тыс. населения или 503,4 тыс. "лишних" смертей в год. За 23 года реформы это "избыточная" смерть примерно 11,6 миллионов человек. Означает ли эта декларация признание в том, что в целом установки антисоветского сообщества были ошибочными? Нет, он так не считает. Оценку себе и своим соратникам он дает очень высокую: "Бесспорно то, что это сообщество существует, что оно сыграло громадную роль в духовном обновлении советской России. И, самое главное, бесспорно то, что это сообщество не устарело ни морально, ни физически. Не устарело морально, ибо не утратило моральную, антитоталитарную ориентацию, благодаря которой мы создали то, что создали".

То есть то, что создали реформаторы в 1990-е годы, хорошо, и это сообщество будет продолжать в том же духе. Так оно и есть до сих пор. А. Ципко сказал: "Нашими мыслями прежде всего двигала магия революции". Но это была и есть магия перманентной революции! Эта культурная и даже философская особенность антисоветского гуманитарного сообщества была замечена уже у шестидесятников. "Воздухом свободы" шестидесятники и их духовные потомки подышали только при Горбачеве и Ельцине, первые же попытки "бюрократов и силовиков" восстановить, хоть в минимальном формате, систему государственного управления после 2000 года вызвали нарастающую ненависть и консолидацию этих гуманитариев уже на "оранжевой" платформе.

При этом время от времени у членов этой интеллектуальной команды вырываются неожиданные признания. Так, тот же А.С. Ципко пишет в 2008 г.: "Во время одной из телепередач на упрек в несостоятельности российских демократов Юрий Афанасьев неожиданно ответил: "Вы правы, результат реформ катастрофичен и, наверное, не могло быть по-другому. Мы, на самом деле, были слепые поводыри слепых"". Ничего себе, признание – без всяких последствий. Эти слепые поводыри намерены водить нас вечно.

Одной из важнейших фигур в этой команде был философ М.К. Мамардашвили – важнейшей по своему авторитету в среде советской гуманитарной интеллигенции. Литературовед С.Л. Фокин пишет о нем: "По крайней мере, это должны знать русские философы по званию и призванию, что в 50-е годы XX-го века в одной из комнат студенческого общежития Московского государственного университета проживали вместе Михаил Сергеевич Горбачев и Мераб Константинович Мамардашвили. … Тридцать лет спустя, то есть приблизительно двадцать пять тому назад фигуры Горбачева и Мамардашвили вновь пересекаются в определенном времени и определенном политическом пространстве, когда в 1985 г. бывший сожитель философа становится Генеральным секретарем КПСС, а идеи Мамардашвили начинают триумфальное шествие по страницам советской печати… Беседы, интервью, редкие статьи мыслителя, авторитет которого прежде не выходил за рамки тесных кругов или кружков московских философов, и зачаровал разношерстные студенческие аудитории нескольких московских и тбилисских вузов, в середине 80-х годов стали появляться в популярных изданиях, вливаясь в тот поток запрещенной литературы, что обвалился тогда на головы бедных советских граждан.

Таким образом, рафинированные, отточенные до предела философской абстракции, явно антисоветские по своей тяге к элитарности, по-прустовски снобистские, идеи Мамардашвили стали просачиваться в щели и трещины советского общественного сознания

приблизительно в то же самое время, когда цельность последнего стала распадаться буквально на глазах под ударами того философского молота, которым крушил советскую идеологию Горбачев, провозгласив политику перестройки, одним из главных инструментов которой стала риторика "гласности"".

Мераб Константинович – человек действительно выдающийся. Я работал с ним в одном институте шесть лет – встречались на собраниях, семинарах, совещаниях, в секторе. Он него нельзя было услышать никаких критических высказываний в адрес "системы", которыми все вокруг кипело в болтовне сотрудников. Иногда надо было готовить важные записки "наверх", директор звал трех-четырех человек обсудить тему. Один раз мы были вместе – "сверху" спросили, в каком направлении надо изменять социальные формы науки, чтобы они лучше соответствовали внутренней логике научной деятельности. Это близко к теме лекций М.К. Мамардашвили по философии познания. Ждем от него слова, умный человек, много об этом думал. Ничего не сказал, трубкой попыхивал. Не желал участвовать! Это вызвало у всех собравшихся очень тяжелое чувство, даже трудно объяснить – как-то все поникли. Потом в интервью "Жизнь шпиона" он так объяснил: "Я грузин и философ, с юности я нахожусь во внутренней эмиграции. Я хорошо понимаю, что такое быть шпионом. Необходимое условие успешной шпионской деятельности, а нередко и творчества — схожесть с окружающими… Надо оставаться незаметным, не теряя свободы". [В интервью 1988 г. он дал более мягкое объяснение – все же эмигрант, а не шпион: "Если угодно, я все время находился в некоторой внутренней эмиграции. В Праге я находился в позолоченной эмиграции, потому что там было удобно и комфортно жить, и к тому же это красивый город. А в Москве – во внутренней эмиграции, хотя, когда у меня была возможность делать так называемое прогрессивное дело, я эту возможность не упускал".]

Но как раз он был человеком оригинальным, совершенно несхожим с людьми, к которым мы привыкли. Потом он стал давать интервью или вставлять свои рассуждения в лекции – не философские, а чисто идеологические, но наполненные такой ненавистью, какой не чувствовалось даже у Рейгана. Он мог в интервью, рассуждая, очень абстрактно, о советских людях, сказать корреспонденту: "Теперь вы представляете себе смердящую социальную плоть нашего бытия". Ввернул литературную метафору, но как!

Исследователь творчества Мамардашвили Ю.В. Пущаев пишет: "Мамардашвили считал советский мир антимиром, миром привидений, антижизнью: "Когда господствует советизм, сама жизнь теряет функцию. Советская жизнь – антижизнь. Ни в одном слове, предложении, позе или действии, характерных для советизма, я не узнаю себя как живого, не чувствую жизни. Там где советизм – жизни нет". Это его максимально критическое отношение к “советизму” распространялось и на Россию в целом, на всё русское культурное пространство". Друг философа Юрий Сенокосов, председатель Фонда философских исследований им. Мераба Мамардашвили, говорит о его отношении в СССР: "В стране, в которой мы живем, есть что-то черное, страшное, непроговоренное, непонятное. Он это постоянно чувствовал, переживал, стремился вывести на какой-то уровень мысли, проговорить. Как астрономы хотят разобраться с “черными дырами”, математики – с иррациональными числами, так же надо понять разумом и эту огромную страну темных чудовищных пятен, дезорганизующих тот образ человечества, что был замыслен и в Евангелии, и в цивилизации Нового времени".

Критика М.К. Мамардашвили в адрес СССР носит темный, пророческий характер. Этим, наверное, и очаровывала утонченную часть интеллигенции, а она уж транслировала его видения в массу – кто как умел.  Вот, он пишет: "Советский Союз является государством, полностью контролирующим структуры сознания, так что в нем не может возникнуть ни одного критического вопроса. Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что так сложилось уже давным-давно, что многовековая история России приготовляла марксизм-ленинизм и сталинизм и тот тип государственности, который сложился в Советском Союзе в ХХ веке… Революция не более чем формализовала длительную историческую традицию, воссоздав те условия, что некогда произвели ее на свет. Нереальность громоздилась на нереальности. В результате советские люди до сих пор воюют с тенями, получая 48 разрешений, чтобы сделать одну простую вещь, никогда не зная, в чьих руках находится их судьба, и обнаруживая, что на пути любого их усилия по совершению рационального действия встают все те же страшные тени".

Какая тут нереальность громоздилась на нереальности, какие там "встают все те же страшные тени"? О чем это? Почему в СССР (да и в многовековой истории России) "не могло возникнуть ни одного критического вопроса"? А как же революция? А как же перестройка? Каких еще критических вопросов надо? Обычные люди (например, в очереди), ему кажутся "скорпионами в банке" – почему? Это явно дикий перегиб. Он пишет: "Что мы видим вокруг себя, в наших грязных домах, пустых магазинах и в наших людях, лица которых сведены звериным оскалом? Насилие, садизм и отсутствие законности копились десятилетиями и не находили выхода, поскольку существовала монополия государства на насилие и беззаконие. Теперь, когда монополия нарушена или нейтрализована, вся мерзость прет наружу из самых темных уголков человеческого “я”. Если мы и спали в течение семидесяти лет, то отнюдь не невинным сном праведника, пробуждающегося во всей своей красе и чистоте. Во сне мы переродились, выродились. Ведь можно проснуться и насекомым, как один из персонажей Кафки. Вот что происходит в настоящий момент в Москве, Ленинграде, Тбилиси...".

 Даже такая радикальная и экстравагантная революционерка, как В.И. Новодворская, не говорила о нашем населении с таким отвращением. Почему же с таким восторгом принимали наши интеллигенты изощренные оскорбления от эзотерического философа, которого мало кто и читал? Это еще одна загадка нашего кризиса.

М.К. Мамардашвили утверждает, что со времен Ивана Грозного в России начался распад социальных связей, который завершился в 1917 г. гибелью общества: "Возможен, конечно, представим их распад, распад и появление целых зон распада социальных связей и вытекающего отсюда одичания человека. … Например, такую зону распада социальных связей [в России] мы отчетливо имеем в советской истории, начиная с 1917 года: сначала [зона распада] была в Петербурге, а потом сразу, мгновенно (без какой-либо передачи во времени и пространстве – нет этого, потому что это происходит совершенно иначе) идет лавина следствий, все расширяющаяся, потом – все пространство Советского Союза охватившая зона распада общественных связей, социальных связей, т.е. зона отсутствия общества… Я утверждаю, что в 1917 году произошло коллективное самоубийство общества и государственности".

Как понимать его категории и термины? "Все пространство Советского Союза – зона отсутствия общества"! Это что – аллегория, художественная метафора или новая оригинальная трактовка понятия общество? Как бы удалось в СССР провести индустриализацию, победить мощную систему фашизма в войне и развить науку, сравнимую с западной, не имея ни государственности, ни общества? А ведь М.К. Мамардашвили в лекциях ратовал за строгость мышления, у него даже есть популярное эссе под названием "Дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно". Вот дьявол и сыграл с нами злую шутку с этим "новым мышлением" перестройки. Апологетика Запада выделялась даже на фоне того прозападного психоза, волна которого прокатилась по элите интеллигенции в 80-е годы – в философских кругах Мамардашвили даже называли "сверхевропейцем". Но ведь Запад у него тоже был не научным и даже не рациональным понятием, а идеологическим инструментом при тех "превращениях сознания", которые он производил в своих студентах и почитателях.

Ю.В. Пущаев говорит, приводя выдержку из статьи М. Рыклина: "Когда Мамардашвили говорил о Европе, он говорил скорее о Европе идеальной, Европе-символе, существующей преимущественно лишь в его философствовании и выполняющей функции идеальной модели для заблудшей России. Порой сами европейцы не соглашались с такой оценкой Европы: "Я помню, как возмущены были американские и европейские философы Фредерик Джемисон, Вольфганг Хауг и другие участники конференции о постмодернизме в Дубровнике осенью 1990 года, когда Мамардашвили назвал позднекапиталистические общества, в которых они живут и которые безжалостно критикуют, "просто нормальными человеческими обществами". Никогда, возможно, дистанция между "сверхевропейцем" и западными философами не проявлялась в такой чистоте, как тогда, на пороге распада СССР"".

Для нас важен тот факт, что Мамардашвили не просто "говорил о Европе идеальной", он совершенно неадекватно очернял Россию как якобы изначально (примордиально) антихристианскую и антикультурную конструкцию: "Русские, куда бы ни переместились – в качестве казаков на Байкал или на Камчатку, их даже занесло на Аляску и, слава Богу, вовремя продали ее, и она не оказалась сегодня той мерзостью, в которую мы ее скорее бы всего превратили, – куда бы они ни переместились, они рабство несли на спинах своих. А американцы несли с собой другое – Великую хартию".

Неужели это можно принять как научное или философское суждение – как бы ни относиться к России в рамках рационального мышления? Но ведь большинство гуманитарной элиты России все это принимали и принимают сегодня!

Вот "грузинский Сократ" объясняет французскому коллеге на концептуальном уровне как уродство России: "Живое существо может родиться уродом; и точно так же бывают неудавшиеся истории. Это не должно нас шокировать. Вообразите себе, к примеру, некоторую ветвь биологической эволюции – живые существа рождаются, действуют, живут своей жизнью, – но мы-то, сторонние наблюдатели, знаем, что эволюционное движение не идет больше через эту ветвь. Она может быть достаточно велика, может включать несколько порой весьма многочисленных видов животных, – но с точки зрения эволюции это мертвая ветвь. Почему же в социальном плане нас должно возмущать представление о некоемом пространстве, пусть и достаточно большом, которое оказалось выключенным из эволюционного развития? На русской истории, повторяю, лежит печать невероятной инертности, и эта инертность была отмечена в начале ХIХ века единственным обладателем автономного философского мышления в России – Чаадаевым. Он констатировал, что Просвещение в России потерпело поражение... По-моему, Просвещение и Евангелие (ибо эти вещи взаимосвязанные) совершенно необходимы... Любой жест, любое человеческое действие в русском культурном космосе несут на себе, по-моему, печать этого крушения Просвещения и Евангелия в России".

Мамардашвили писал, что у грузин "благоустроенные квартиры забиты вещами, высококачественной импортной аппаратурой", делая из этого факта широкий "философский" вывод: "Эта атмосфера отражает самоуважение грузин, которое отсутствует у русских". Он даже усиливает этот аргумент: "Обстановка отражает моё отношение к самому себе. На стол я стелю скатерть, а не газету. Русские готовы есть селёдку на клочке газеты. Нормальный, невыродившийся грузин на это не способен. … Мы должны отделиться. … Хватит вместе страдать и вместе жить в дерьме". Разве позволительно философу переходить на бытовой уровень и пускать свои вульгарные оскорбления в пространство общественного сознания! Зачем друзьям Мамардашвили было тиражировать эти злые слова? Ведь они стали политическим фактом, и он не может остаться без рефлексии.

***

ХРОНИКА ОБЪЯВЛЕННОЙ КАТАСТРОФЫ

В 1987 г., когда программа переделки советского государства вступила в решающую стадию, М.С. Горбачев дал определение программы как революции: "Перестройка — многозначное, чрезвычайно емкое слово. Но если из многих его возможных синонимов выбрать ключевой, ближе всего выражающий саму его суть, то можно сказать так: перестройка — это революция. Думается, у нас были все основания заявить на январском Пленуме 1987 года: по глубинной сути, по большевистской дерзости, по гуманистической социальной направленности нынешний курс является прямым продолжением великих свершений, начатых ленинской партией в Октябрьские дни 1917 года". [А.Н. Яковлев дает такое определение: "Мартовско-апрельская демократическая революция [1985 г.] была революцией по содержанию, но эволюцией по форме"].

Из ведущих обществоведов Т.И. Заславская первая гласно определила перестройку как революцию, то есть, как смену политической и социальной системы. Это был поворотный пункт в перестройке. В книге-манифесте "Иного не дано" (1988) она пишет: "С точки зрения ожидающих решения задач предстоящее преобразование общественных отношений действительно трудно назвать иначе, как относительно бескровной и мирной (хотя в Сумгаите кровь пролилась) социальной революцией. Речь, следовательно, идет о разработке стратегии управления не обычным, пусть сложным, эволюционным процессом, а революцией, в корне меняющей основные общественно-политические структуры, ведущей к резкому перераспределению власти, прав, обязанностей и свобод между классами, слоями и группами... Спрашивается, возможно ли революционное преобразование общества без существенного обострения в нем социальной борьбы? Конечно, нет... Этого не надо бояться тем, кто не боится самого слова революция".

Подумайте: главный социолог страны и советник генсека КПСС объявляет, что власть погружает страну в революцию, что не надо бояться самого слова революция, что будут "резкое перераспределение власти, прав, обязанностей и свобод между классами, слоями и группами" и "обострение социальной борьбы" – и ни слова о том, какие антагонистические противоречия делают неизбежной такую катастрофу. Какие классовые интересы столкнулись в середине 80-х годов в стране, где были устранены массовая бедность и безработица, преодолена социальная вражда, вызванная резким расслоением по доступу к главным жизненным благам? В чью пользу произойдет "резкое перераспределение" всего? Безответственность такого доктринерства просто потрясает. Все нормы научного дискурса отброшены! И никакого беспокойства в сообществе социологов.

Как же характеризует советский общественный строй главный социолог СССР? Как социальную систему "империи зла"!

По сравнению с крамольным докладом 1983 г., распространенным самиздатом, идеологический поворот на 180°. Советский строй предлагается заменить "социальным капитализмом" (что означает этот эвфемизм, все прекрасно знают). Не может быть такого поворота в науке, это – поведение идеологического работника.

В марте 1990 г. Т.И. Заславская представила в АН СССР программный доклад, который стал подведением итогов перестройки в оценке ведущего социолога, непосредственно отвечавшего за ее "научное сопровождение". В нем говорится:

  • "Политически советское общество было и остается тоталитарным... Социально советское общество резко поляризовано. Полюса его социальной структуры образуют высший и низший классы, разделенные социальной прослойкой… Нижний полюс советского общества образует класс наемных работников государства, охватывающий рабочих, колхозников и массовые группы интеллигенции. Границы этого класса в значительной степени совпадают с часто используемым газетным клише "трудящиеся". С моей точки зрения, "трудящиеся" составляют единый класс, отличительными особенностями которого служат практическое отсутствие собственности и крайняя ограниченность социально-политических прав. Положение этого класса характеризуется скученностью в коммунальных квартирах или собственных домах без удобств, низкими доходами, ограниченной структурой потребления, неблагоприятными экологическими условиями жизнедеятельности, низким уровнем медицинского обслуживания и социальной защиты...
  • Сотни миллионов обездоленных, полностью зависимых от государства представителей этого класса пролетаризированы, десятки миллионов — люмпенизированы, т.е. отчуждены не только от средств производства, но и от собственной истории, культуры, национальных и общечеловеческих ценностей... Главное социальное отношение советского общества на протяжении десятилетий заключалось в экономической эксплуатации и политическом подавлении трудящихся партийно-государственной номенклатурой. Возникшее в начале 30-х годов и резко углубившееся к 80-м социальное противостояние этих классов носило и носит антагонистический характер… Больное, прогнившее, резко дифференцированное общество предполагалось сделать здоровым и социально справедливым. Но идея социального возрождения могла сплотить только прогрессивные силы, заинтересованные в оздоровлении общества… Советскому обществу предстоит пройти через серьезные трудности, которые представляют своеобразную “плату” за приобщение к общечеловеческим ценностям... 
  • Единственно разумной политикой является последовательный демонтаж тоталитарной государственно-монополитической системы в целях ее замены более эффективной системой “социального капитализма”, сочетающего частную собственность с демократической формой политического правления и надежными социальными гарантиями для трудящихся. … Такое развитие советского общества надо рассматривать как переход от самого негуманного и антисоциалистического капитализма в мире к значительно более цивилизованному, гуманному и "социализированному" капитализму".

В этом докладе даны квалификации советскому строю – не в период сталинизма, а на конец 1980-х годов, – которые прямо обязывали каждого "честного человека" начать непримиримую борьбу против СССР. Сказано, что "политически советское общество (больное, прогнившее) остается тоталитарным". Следовательно, демократизации оно не поддается, политическую систему надо менять. "Социальное противостояние классов носит антагонистический характер", – значит, общественный диалог и компромиссы невозможны, "демонтаж тоталитарной государственно-монополистической системы" является "единственно разумной политикой". Советская система – "самый негуманный и антисоциалистический капитализм в мире", и ее надо заменить "цивилизованным капитализмом".

Этот доклад не отвечает нормам научного текста еще и потому, что его тезисы аргументы радикально противоречат логике. В докладе, в частности, сказано:

  • "Демократическая перестройка, происходящая в нашей стране, была задумана как реформа "сверху", но на практике переросла в революцию "снизу", поддержанную многомиллионными массами… Летом 1990 года мы спросили своих респондентов о том, каковы, по их мнению, главные результаты пяти лет перестройки общественных отношений. Наибольшее число голосов получили ответы: "потеря уверенности в завтрашнем дне" — 43%, "кризис национальных отношений" — 37%, "хаос и неразбериха в управлении страной" — 29%, "углубление экономического кризиса" — 28%...
  • Чтобы выяснить, как большинство людей оценивают влияние перестройки на собственную жизнь, был задан вопрос: "Стала ли Ваша жизнь после того, как в 1985 г. к руководству пришел М.С. Горбачев, лучше, хуже или не изменилась?". 7% ответили, что их жизнь улучшилась, 22% – не изменилась, у 57% стала хуже, 14% затруднились ответить… Дальнейшее нарастание экономических трудностей и политической напряженности предсказывали 63 и 59%. Общественное мнение чутко улавливает тенденцию к усилению социального расслоения: ее отмечают 59–63% опрошенных. Почти 60% уверены, что в дальнейшем различия в уровне жизни богатых и бедных будут расти. Когда же мы попытались выяснить, кто имеет наибольшие шансы повысить свои доходы, то на первые места вышли ответы: "богаче станут только те, кто живет нечестным трудом" (46%), "получать больше станут те, кто сумеет пристроиться на хорошую работу" (43%), “богатые станут жить богаче, а бедные — беднее” (41%)... Только 2–3% опрошенных верят, что от перемен в экономике выиграют рабочие, крестьяне и интеллигенция".

Идеолог "демократической" перестройки утверждает, что перестройка якобы "переросла в революцию "снизу", поддержанную многомиллионными массами". Но ведь по приведенным самой Т.И. Заславской данным большинство опрошенных оценивали перестройку как бедствие, которое будет лишь углубляться в ходе начатой реформы. Какая может быть "революция снизу", когда "только 2–3% опрошенных верят, что от перемен в экономике выиграют рабочие, крестьяне и интеллигенция"! О чем думали академики-обществоведы, слушавшие этот доклад в Президиуме АН СССР? И как можно было не заметить крайнего антидемократизма принципиальных положений этого доклада?

Называть перестройку "революцией многомиллионных масс" – это новояз в стиле Оруэлла.

В большом докладе Горбачев-фонда по поводу юбилея 2005 года говорится о "группе поддержки" перестройки: "Новое руководство могло рассчитывать на относительно устойчивую поддержку двух групп отечественной бюрократии. Одна из них – партийные интеллектуалы, чьи взгляды сформировались под сильным влиянием хрущевской "оттепели". В идеологическом плане они тяготели к "социализму с человеческим лицом" — концепции, отчасти навеянной идеями конвергенции капитализма и социализма. Для них перестройка означала уникальную возможность продолжить позитивные изменения, начатые в годы правления Н. Хрущева и прерванные рецидивом сталинизма в период брежневского застоя. К другой группе принадлежали “технократы” – управленцы советской экономики, которые трезво оценивали ее реальное состояние".

Что же касается народных масс, оказывается, именно они и не дали Горбачеву насадить социализм с человеческим лицом. Авторы доклада жалуются: "Реформаторы и интеллектуальная элита Советского Союза оказались неподготовленными к проявлениям националистических предрассудков, раскола, вражды. Как известно, российский народный анархизм — всегда оборотная сторона модели народного же государственничества. Бунтарский, антигосударственный пафос преднамеренно подогревался некоторыми элитными группировками".

Вот еще выдержка из доклада Т.И. Заславской, которая характеризует установки массового сознания:

  • "В конце сентября 1990 г. ВЦИОМ провел опрос общественного мнения об исторической необходимости и итогах Великой Октябрьской революции… Анализ полученных данных позволил выделить четыре типа социально-политических позиций. Два первых типа характерны для 40–50% взрослого населения страны. Они объединяют людей, считающих: что большевики должны были взять власть (52%); что Октябрьская революция выражала реальную волю народов страны (39%); что она открыла новую эру в ее истории, дала толчок ее социальному и экономическому развитию (45%). Респонденты второго типа, составляющие 25–30%, придерживаются несколько иных позиций.
  • Признавая историческую необходимость революции, они осуждают многие действия большевиков. … Третья позиция отличается от второй перерастанием критицизма в принципиальное неприятие идей Октябрьской революции. Люди, разделяющие эту позицию, считают, что захват власти большевиками не был исторически необходим (28%)… Прямые сторонники перехода страны с социалистического пути на капиталистический составили около 10%...  В сентябрьском опросе 1990 г. был использован другой вариант того же вопроса: “Каким курсом должен следовать СССР в будущем?”. За “отказ от социализма и переход к капитализму” здесь высказались 8%, за “социал-демократию североевропейского типа, сочетающую черты социализма и капитализма” — 30%... Общий вывод заключается в том, что значительная часть советских людей считает избранный нашим обществом исторический путь ошибочным... Есть основания ожидать, что по мере развития рынка и формирования слоя предпринимателей социальный конфликт между ними и основной массой трудящихся будет обостряться".

Какая лукавая логика! Половина опрошенных явно поддерживает не просто социализм конца 80-х годов, а и большевиков, а за "отказ от социализма и переход к капитализму" – всего 8%. И это академик называет "значительная часть советских людей считает избранный нашим обществом исторический путь ошибочным".

В десятую годовщину начала перестройки, в конце 1995 года на международном форуме "Россия в поисках будущего" Т.И. Заславская опять делает главный, программный доклад. Она, в частности, сказала об оценке респондентов: "На прямой вопрос о том, как, по их мнению, в целом идут дела в России, только 10% выбирают ответ, что "дела идут в правильном направлении", в то время как по мнению 2/3, "события ведут нас в тупик". Именно те же 2/3 россиян при возможности выбора предпочли бы вернуться в доперестроечное время, в то время как жить как сейчас предпочел бы один из шести".

Вот интегральная оценка перестройки и реформы на тот момент – 2/3 россиян при возможности выбора предпочли бы вернуться в доперестроечное время. И это при том, что выросло новое поколение, уже адаптированное к условиям, заданным перестройкой.

В 2002 году Т.И. Заславская скорректировала свои утверждения и объяснила провал перестройки, на мой взгляд, неубедительно и нелогично – не вяжется ее объяснение с реальностью, все существенные тезисы неверны. Она заявила:

  • "Демократические силы общества, едва освободившегося от тоталитаризма, были слабы, организационно и идейно разобщены. Они не имели ни политической программы, ни навыков политической борьбы, ни существенного политического влияния. Многоопытная номенклатура, в руках которой находились все значимые ресурсы общества, легко оттеснила демократов от ведущих позиций и предотвратила народно-демократическую революцию… Мой общий вывод заключается в том, что новой социальной революции в России не было. В действительности имела место эволюция, в основе которой лежало, однако, не постепенное и последовательное развитие, а цепочка сменявших друг друга кризисов. Исходный подъем демократических движений, соединившихся с национально-освободительными, завершился распадом СССР. Радикальные либерально-демократические реформы фактически вылились в ограбление общества горсткой в общем случайных людей. Начавшаяся затем спонтанная трансформация в условиях отсутствия у правящей элиты стратегии и политической воли имела следствием, прежде всего, крайнее ослабление государства и тотальную криминализацию общества. Причем каждый их этих этапов углублял кризисное положение России". 

Более откровенно и реалистично определил в 1990 г. задачи перестройки в экономической и в политической сфере Г.Х. Попов: "Главное в перестройке в экономическом плане – это дележ государственной собственности между новыми владельцами. В проблеме этого дележа – суть перестройки, ее корень… Суть перестройки в политике – полная ликвидация Советов… Другими словами – десоветизация". О национально-государственном устройстве он говорит примерно то же, что и в "Конституции Сахарова": "Формируется на месте СССР три, четыре, а то и пять десятков независимых государств… А потом эти республики решают: нужен ли новый Союз республик". Надо сказать, что хотя Т.И. Заславская отступила от представления перестройки как революции, "прорабы перестройки" второго эшелона уверенно называли начатые преобразования революцией, причем уточнялось, что речь шла о революции разрушительной и проводимой "сверху". Из этого видно, что такая квалификация перестройки была узаконена руководством.

Вот примеры таких изречений: "Революция сверху отнюдь не легче революции снизу. Успех ее, как и всякой революции, зависит прежде всего от стойкости, решительности революционных сил, их способности сломать сопротивление отживших свое общественных настроений и структур" (Н.П. Шмелев). Е.Г. Ясин также считал, что в 1991 году в СССР произошла революция: "По своему значению, по глубине ломки социальных отношений, пронизавших все слои общества, [августовская] революция была для России более существенна и несравненно более плодотворна, чем Октябрьская 1917 года". Е.Т. Гайдар и В.A. May называли эту революцию Великой, потому что она, "во-первых, реализовалась в условиях резкого ослабления государства, утраты им власти над экономикой и, во-вторых, прошла "весь цикл, все фазы". Современный процесс преимущественно стихийных социально-экономических преобразований в рамках этой концепции трактуется как естественное последействие революции".

Видные социологи О.И. Шкаратан и В.В. Радаев также не сомневались, что перестройка была именно революцией: "А что же нынешняя революция? А это, безусловно, революция. Речь идет о смене формаций. Она началась в восточноевропейских странах под знаменем обновления социализма, но по сути это антиэтакратическая революция. Она может дать выход из тупиков государственно-монополистического способа производства".

Таким образом, та часть элиты обществоведов, которая выступала как идеологическая служба команды Горбачева, в своем кругу рассматривала перестройку как революцию,

целью которой была смена формации, ликвидация советского строя, а вовсе не "Больше социализма! Больше справедливости!" Они цинично отбросили элементарные нормы научной этики и приверженность истине. Должна же российская интеллигенция наконец-то дать себе в этом отчет.

Ненависть к стране, в которой эти люди выросли и вошли в элиту образованного слоя, поражает. Ведь эта ненависть неизбежно распространяется и на те старшие поколения, которые эту страну "полуживую вынянчили" и отстояли в тяжелейшей войне. И какая деформация сознания! Неужели все это – маска, и она оправдывается выгодным контрактом?

О.И. Шкаратан и В.В. Радаев пишут об СССР (еще в 1990 году): "Большинство спорящих сложившуюся систему общественных отношений, существующие порядки называют казарменным, феодальным социализмом. Подавляющее большинство авторов тем не менее признает, что то ужасное общество, с кровавыми деспотическими порядками, миллионами жертв в мирные годы, невиданной нормой эксплуатации рабочих и крестьян, — все же общество социалистическое, хотя и деформированное, с отклонениями от некоей нормы. … Наш подход заключается в другом: мы стремимся дать объективный анализ сложившегося особого, самостоятельного способа производства".

Какой может быть "объективный анализ", если аналитик говорит на таком языке! Ведь язык – главное средство познания, мы "мыслим понятиями". Эта растиражированная статья О.И. Шкаратана и В.В. Радаева – призыв к свержению советского строя. Ну и какой строй они дали людям взамен? Поношение советского жизнеустройства обществоведами, близкими к власти, носило характер психоза. Они уже не соображали, какие глупости пишут. Вот, А. Мигранян (в статье "Долгая дорога к Европейскому дому"): "Разрушая все органические связи, отчуждая всех от собственности и власти, данный режим... Вот почему никогда в истории не было такого бессилия отдельного человека перед властью". В одном абзаце утверждается, что советский режим всех отчуждал от собственности и власти, а в другом абзаце – что при советском строе был многомиллионный класс бюрократии, который имел собственность и власть. Далее говорится, что не было во всей истории, включая правление царя Ирода и Пол Пота, большего бесправия, чем в СССР вплоть до прихода демократов. Человек явно не может связать концы с концами – расщепленное сознание. [В этой стае кукушка хвалит петуха. А.С. Ципко пишет об этой статье: "Предложенный Миграняном анализ сталинского тоталитаризма проделан блестяще, маленький параграф "Тупик тоталитаризма" из статьи "Долгая дорога к Европейскому дому" и сейчас достоин восхищения. Тут и жесткая мысль, и пафос разоблачения сталинизма, и тонкие жизненные наблюдения".]

Антисоветская революция, идеологами которой стали виднейшие представители элиты обществоведов, привела к победе меньшинства. Спустя 20 лет после начала перестройки в РФ было проведено большое исследование "Перестройка глазами россиян: 20 лет спустя". В общество влилась большая когорта тех, кому довелось наблюдать перестройку в детском возрасте и повзрослеть, уже не зная советского строя. Они приняли постсоветскую жизнь как данность и относятся к ней лояльно. И, тем не менее, вывод исследователей таков: "После 1988 г. число поддерживающих идеи и практику перестройки сократилось почти в два раза – до 25%, а число противников выросло до 67%. И сегодня доля россиян, позитивно оценивающих перестройку, хотя и несколько возросла и составляет 28%, тем не менее, большинство населения оценивает свое отношение к ней как негативное (63%).

Наибольшую поддержку, как и 10 лет назад, получила точка зрения о том, что перестройка не должна была выходить за рамки заявленных первоначально целей, определенных как обновление и демократизация социализма. Причем доля тех, кто так считает, за последнее десятилетие возросла с 27% до 33%. Стоит отметить, что суммарная доля тех, кто считает, что перестройку следовало проводить, не разрушая социалистического строя, и тех, кто считает, что перестройку вообще не следовало начинать, – это, условно говоря, сторонники социализма в "горбачевском" и в "брежневском" вариантах – составляет 54%. Объединив же условно говоря, "демократов-западников" и "либералов-авторитаристов", т. е. тех, кто сегодня является сторонником несоциалистического пути развития страны, мы получим цифру 30%. Другими словами, доли сторонников перестройки советского общества на социалистических и несоциалистических началах соотносятся сегодня в России как 1,8:1,0".

29 декабря 2012 года исполнилось 90 лет подписанию Договора об образовании СССР. Перед этим ВЦИОМ провел всероссийский опрос граждан об их отношении к роспуску СССР. Сожалеют об этом 56% опрошенных, но это в среднем. Среди людей старше 45 лет, то есть, поживших при советском строе в сознательном возрасте, сожалеют 70-83%. Вот какая часть граждан, которым в 1991 г. было 24 и более лет, не поддалась антисоветской пропаганде во время перестройки. ВЦИОМ подчеркивает, что, независимо от возраста, о роспуске СССР сожалеют 72% граждан "с низким уровнем образования" и 75% "не пользующихся интернетом". "Не жалеют о распаде СССР 33% опрошенных (десять лет назад — 27%). В основном это молодежь (54%), люди с высшим образованием (37%) и активные интернет-пользователи (43%)", — говорится в отчете ВЦИОМ. [Сами идеологи перестройки даже сейчас неспособны высказаться без демагогии. Так, в докладе Горбачев-фонда "Перестройка: 20 лет спустя" (2005) сказано: "До 70-80% россиян в той или иной мере разделяют и поддерживают базовые демократические ценности, привнесенные в нашу жизнь перестройкой". Эта фраза фальшива – все люди на земле "в той или иной мере разделяют демократические ценности". Речь же идет не об этом, а о конкретных результатах, "привнесенных в нашу жизнь перестройкой".]

Ясно, где прошли линии раскола. Таким образом, в финале перестройки вовсе не произошло, как утверждали ее идеологи, "свержения советского строя народом".

Произошла номенклатурно-криминальная "революция сверху" с дезориентацией населения уважаемыми академиками и профессорами.

Даже в 1991 г., на пике перестроечной пропаганды, антисоветизм не был принят большинством. В информационной подготовке политических акций по развалу СССР как многонационального государства принял участие цвет либерально-демократической части обществоведов. Сразу после ликвидации СССР многие номенклатурные гуманитарии стали откровенно излагать свои антисоветские представления, которые до этого распространяли полулегально. Вот, историк и зав. сектором Института востоковедения АН СССР А. Празаускас пишет: "СССР силой и посредством тотального контроля удерживал вместе разноплеменной мир, своеобразный евразийский паноптикум народов, не имевших между собой ничего общего, кроме родовых свойств Homo sapiens и искусственно созданных бедствий".

Вот еще несколько кратких утверждений из огромного потока программных сообщений в широком диапазоне авторов. Историк Юрий Афанасьев: "СССР не является ни страной, ни государством… СССР как страна не имеет будущего". Советник президента Галина Старовойтова: "Советский Союз – последняя империя, которую охватил всемирный процесс деколонизации, идущий с конца II мировой войны... Не следует забывать, что наше государство развивалось искусственно и было основано на насилии". Историк М. Гефтер говорил в Фонде Аденауэра об СССР, "этом космополитическом монстре", что "связь, насквозь проникнутая историческим насилием, была обречена" и Беловежский вердикт, мол, был закономерным.

Перестройка стравила народы! Депутат А. Нуйкин вспоминает в связи с войной в Нагорном Карабахе: "Как политик и публицист, я еще совсем недавно поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть. Поэтому мы поддерживали все, что расшатывало ее. А без подключения очень мощных национальных рычагов ее было не свалить, эту махину" . Возбуждая агрессивную этничность как таран против СССР, антисоветская интеллигенция заведомо жертвовала демократическим проектом – она открывала путь этнократическим режимам. ["В первую десятку перестроечных публицистов 1988 года входили Н. Шмелев, А. Нуйкин, Ю. Карякин, Г. Попов, Ю. Черниченко, А. Ваксберг, В. Селюнин, Ф. Бурлацкий, А. Стреляный, О. Лацис".]

Видные обществоведы участвовали непосредственно и в политических действиях. Так, в июне 1987 г. Европарламент учредил "День памяти жертв геноцида в Армении". Началась череда торжественных церемоний в Ереване, в которых ненависть к туркам переносилась на соседей-азербайджанцев, которых называли не иначе, как "турками". Готовился кровавый конфликт – самое сильное средство разрушения межнациональных отношений. Генерал-майор КГБ В.С. Широнин, направленный в зону конфликта, пишет: "Первый сигнал к волнениям в Карабахе поступил к нам "из-за бугра". Академик Абел Аганбегян в середине ноября 1987 года во время приема, устроенного в его честь Армянским институтом Франции и Ассоциацией армянских ветеранов, выразил желание узнать о том, что Карабах стал армянским. Кроме того, в Москве широко распространились слухи о том, что Аганбегян сослался на свою беседу с Горбачевым, в которой всемогущий генсек ЦК КПСС якобы сказал, что Карабах будет передан Армении. Поразительно, несмотря на этот чрезвычайно устойчивый слух, ни тогда, ни позже, даже в разгар карабахской войны, Горбачев ни прямо, ни косвенно его не опроверг... Заявление Абела Аганбегяна мгновенно стало центральной темой для многих зарубежных армянских газет и журналов, для радиостанции "Айб" в Париже, а также армянских редакций радио "Свобода", "Голос Америки" и других… В результате прозвучавший в далеком Париже призыв к беззаконию стал по сути началом карабахского конфликта".

Популярное
Обсуждаемое
Рекомендуемое

Loading...